для Санши

Ты жаждал жизни, и вот она в блеске сил.Ф.Г. 

       Вот нежное марево: балагуры выходят на лёд, свистят сонными ртами, вечная морозь и вечные железнодорожные пути, как тектонический сон диабетика. Ему снится полная          абсолютная свобода духа, и шерстяные молнии валятся на него с неба. Ни под каким видом не возвращайся из сна, диабетик! Тут трамваев никогда не было, река никогда не текла, только конькобежцы и торговцы льдом продавали бессонную воду культа и предметы культа, другие. Полз немного нервно арочный мост, забирался высоко надо льдом, чтобы точно по нему никто не ходил. Запущенность и агрессивная осквернённость холода — пара аутсайдерок, не знавшая долины чаек, духа моря. У нас есть родственница в долине птиц и моря, напишем ей, она возьмёт нас служанками, приспешницами эякулирующей морской воды. Ешь, ешь, ешь, — она скажет, — так изголодалась по красоте, ешь! Ешь, вот —  рыбьи бои, лодочная станция, лейкемические болота, ешь!  И станет кровь густой, как тесто, насмотревшись на воды, густые от глины после дождя. Балагуры, веселые трепачи, проваливаются под лёд, ёжится прок в рясе иезуита, есть у нас родственница в долине чаек, есть дух моря 

       Громко, наперебой, говорят, все говорят, гремит кухонной утварью гильдия балаганщиков — они восьмой час не могут приготовить завтрак, никак не отмоют после вчерашней попойки гейзерную кофеварку,. три удара в тугой барабан и приходит полуденный сон заплёванный илом; адвокат с кафкианским настроем говорит что-то о правах человека, о бумажных образках — незамысловатое пророчество; преподавательница с низкой зарплатой ведёт урок, Жан Жене погорает на краже рулона шёлка и редких изданий Пруста, диабетик спит. Ни под каким видом не возвращайся из сна, диабетик. Тут больше не гадают на игральных картах, тут захиревшие хроники ночной жизни — теперь лишь соучастники в уничтожении шедевра, хотя вот и эмалевый снег лиловый тает, талая вода выручает своих королей из плена, возводит на трон в Руане; затекли ноги и повсюду во всех кровоточит конец света; к рассвету нас за это простят. 

       Зимовка кончилась; я пришла сюда к вратам ада и видела    калейдоскоп долговязых павильонов, полных болот и свиноферм,      аккуратистов, что работают бок-о-бок, с малолетства готовые к кушетке (процветали они всегда хуже, чем танцевали);    видела боевой дух всепобеждающей типографии, празднующей годовщину среди мелованной бумаги;   я видела комнату,   всю в самолётах сиренах и псах  
       Я пришла сюда к вратам ада и видела как присягают искусству бедолаги с крепкими нервами, они клянутся, что будут творить и тогда пробьются;   и видела загорелого кладбищенского рабочего, он словно помазанный рыл могилы, нарекая каждую нежным словом — опасные вещи принято называть хорошими именами, чтобы их таким образом задобрить      Я видела: алтарник в тесной сутане переназывает следом могилы, а потом вместе с другими алтарниками роется в церковной кладовой и пьёт вино       Я видела то самое красивое правило: Пегас в бумажном колпаке и пуантах, его скитания и мытарства; жилище адвоката кафкианской закалки, его земляков и как он пытается их спровадить, чтобы всему пришёл конец; преподавательницу с низкой зарплатой, сидящую в запретных комнатах, гоняющую ступнёй индейский бисер; И БАЛАГАННУЮ ГИЛЬДИЮ ЧЬИ ЯЗВИТЕЛЬНЫЕ УМЫ ВЫСЕКАЮТ ЖАР ИЗ ПРИМОРСКИХ КИПАРИСОВ И ОБЪЯТЫЙ ЖАРОМ ЧЕРНОЗЁМ, ПРИКАРМАНЕННЫЙ ГИЛЬДИЕЙ                


I. ВЕРДИКТ 

Горе-футурист: ки теперь уже совсем окосели + покрылись кровавым потом (в том смысле, в котором кровь есть дух). Прочтите, что пишут о гильдии балаганщиков, и ответьте себе, кто они такие! читайте и, зная, что ждать нечего, продолжайте ждать! откажитесь от полезного дара соображать и присваивать, усвойте только что Ты всё забудешь
                                                                                                    Он не купит этот дом 
                                                                                                    Она не будет кричать 
                                                                                                    Они не будут двигаться 
                                                                                                    Мы повторим это правило 

то самое красивое правило: в посмертии, в лимбе, в раю друзей, в местах, ненадежных для жизни, осуществляется самая добрая воля мира. 

Загорелый кладбищенский рабочий старается держаться подальше от реальности, бежит прочь от её природы и её растительных глубин. На погостах усыхают невротические структуры, дебри потенций и фантазмов перестают расползаться на манер рака — замирание и ослабление. Ему это иногда тяжело даётся, но жажда торжественности как протяжённый в годах сердечный приступ раз за разом всё-таки побеждает жизнь. Он идёт выпить с алтарником краденного вина. Как молодожёны они сдаются сну мира. И идёт их время, чередуя дни, охваченные духом истории, и дни его лишённые. Ищет защиты слабое сердце ищет нового праздничного страха пережив его только и останется что жить счастливо довольствуясь своим обычным обличьем. Следующий век будет балаганным, или его не будет. 
       Гильдия балаганщиков выходит под вечер из дома. Вокруг ничего похожего на Францию — защитницу клопов, и души их ищут присутствия друг друга как эмблематической грёзы, как предписания. Адвокат с кафкианской закалкой строчит свои вредоносные сочинения, повторяет правило Он не купит этот дом Диабетик спит А нас! жуликов! тревожит его сон Не возвращайся из сна диабетик ты всё забудешь 

Преподавательница, благословенная и равнодушная как собака, сидит в геометрическом саду в зелени холмов, ведёт рисковые диспуты, упражняется в чистописании. Козочки, выпасемые во сне диабетика, никак не могут к ней подобраться. Густой снег и тут бинтует её, ограждает от мира — в нём лишь дурное море и враждебные мотыльки.  Самое красивое правило: густой снег прекращается — металлическое перемирие, потешный марш-бросок сердца, бросок к арлекинам и балагурам, они выбираются на берег, тают льды. Преподавательница с низкой зарплатой идёт на кладбище. Утром у рабочего был сердечный приступ, теперь до обеда никаких похорон. Сейчас он в силах такое выдержать, а раньше был совсем нетерпелив, хоронил людей раньше срока. О чём ей там плакать? О чём плакать рабочему? Вчера они пытались держать глаза в сухости и чистоте, не наводнять слёзные каналы — и всё равно расплакались под вечер, когда пришел адвокат. Пришёл сам по себе, не к ним и не к нам, ему не было дела до слёз и пилюль с азотом, которые часто принимают от слезливости.  — Доктор у меня слабость и сопли. — Вы слабак и сопляк. 

Адвокат: завтра в морской долине нам сваяют по две новые пары глаз, которые не слезятся и не плачут, а только видят и узнают. Нам только и останется, что выбрать для жизни самый эякулирующий морской берег, где волна прибывает и вертится без заминок. Это пророческий сон диабетика. 

Диабетик: теперь я знаю, что я за человек — я счастливчик. 

Преподавательница: я счастливица 

Рабочий: зимовка кончилась, осчастливлены даже поклонни: цы краха, придётся отменить запись к врачу и досдать промежуточные экзамены зимовка кончилась хватит испытывать меня на прочность отплясали жабью свадьбу Анекрозия грядёт в другом месте

Гильдия: это не любовная записка, это манифест — мы голы и чисты, мы в средоточии севера сохранили кровь тёплой 


II. САМОЕ КРАСИВОЕ ПРАВИЛО 

Но обида неизлечима. Когда я проснулась, все исчезли: родственники долины птиц и те, кто о них пел; фрукты и манускрипты, грандиозные жидкие звёзды, дух моря, кольчуги, собранные из бельевых веревок; разбрелась гильдия балаганщиков; закончился сон диабетика; урезали зарплату преподавательнице, а потом совсем отстранили от работы; повесился адвокат — загорелый кладбищенский рабочий закопал его за оградой кладбища. Куда теперь отправиться и чем там заняться? 

       нарушить то самое красивое правило и всё-таки пожелать себе лучшего, помыть ботинки, т. е. предать себя, обретя движение, гражданские права и свободу слова? 

ураган свободы: проиграть все накопления в карты, променять права и классы грамматики на липкий хлеб, на звучный плеск воды в раковинах, быть как старые слуги не в силах помочь себе. Поспеши, Господи, на помощь нам. Мы очень устали от этих мыслей и начали репетировать позы для обморока. Приведите нам Папу Римского, я и из него достану глистов. Поспеши, Господи, нам очень одиноко и мы уже решили стать фетишист: ками. Не имея своей приходской церкви, мы проводили домашние богослужения. Вот моя ересь и вот я сама. Преподавательница больше других боится деградации моторных функций, психических процессов, как её такую возьмут в колледж — лицо холодеет. Кровать диабетика очень горячая, и его лицо и шея тоже очень горячие. Им бы почаще прикладываться лицами, раскрасневшимися в морозе или жаре, как плющ, плющ или остролист 

А что могильщик? А он джентльмен, не жалуется на здоровье даже когда башка на похоронах плавится как торф. Он джентльмен и не бросает работу даже на рождественские каникулы, и тогда он ходит в ближайший скверик хоронить жуков, стрекоз и пчёл, пчекол и срёз Это его песня и это он сам.

Надругательства, что за вратами ада, что перед ними, всё сплошь — свиноматки, сжирающие своих поросят как помои. Надо только храбро сражаться! и тогда видна станет красивая высокая гора на луне, самая высокая гора! надо только храбро сражаться за неё на её войнах, идти в ногу с торговцами льдом, надо только хранить в секрете пьянство алтарника, не позорить его перед прихожанами, сможешь по-матросски забросить крах ради прока? (прах ради крока? убейте меня) Тугой, конечно, шнуровки требует самая высокая гора на луне. Требует от гильдии балаганщиков не варить больше пунша и завтракать наспех. Господи, поспеши нам на помощь, скоро мы уснём вслед за диабетиком. Я уже говорила, но повторю снова простые тезисы о красоте морской долины, о прелести второго солнца:         в те дни я ела много жирной рыбы и мидий, выпивала вина ещё за завтраком, спала на каменном берегу моря на коленях любовницы — я так себя разбаловала, что не читала привезённых с собой книг, не писала роман, в чемодане у меня было больше белья, чем черновиков. Многого хочет самая высокая гора на луне: чтобы отказались от второго солнца. Модерновые фотопластинки, как видимость второго солнца — то есть воспоминание о том, как оно будет прекрасно. Оно будет прекрасным. Диабетик поверит в магию, геометрию, выскребет из дома весь сахар Всего станет так мало, что от дефицита зацветёт ум — никого не будет на улицах, закроются кофейни, скончаются поэты, в такую погоду не надо стараться, всё равно на небе ничего не разглядеть.

И вот диабетик, могильщик, мёртвый уже адвокат, не потерявший после смерти своего настроя, каждая паршивая овца гильдии балаганщиков       дрожат посреди метели, травят мне душу Нервы раньше были крепче, но нам и дальше сидеть, зажатыми в метели, как на вершине мира. Всех аккуратистов мы повесим, святош лишим жизни во сне. Так уж заведено, придётся всем притерпеться. И вот зарёванная преподавательница не может закрыть счёт в кафе, изредка гадает за деньги на четырёх королях, но часто гадает гостям за так или за рассказ о долине море, застреленном птичнике, духе птиц 

И вот мы придавлены странной страной слишком для нас огромной выбежали налегке в последний момент Но если живы эти слова живы любые и всякие слова значит идет и гремит грядёт и гремит Анекрозия*