Андрей Зубов в лекциях по истории религиозных идей связывает возникновение письменности с духовными практиками.

Первые памятники письменности часто находят в гробницах и это записи имен. Имя писанное и помещенное в гробницу должно было быть постоянным поминанием усопшего.

И ведь это происходит! Археолог находит табличку и произносит имя давно умершего. Так как с именами древние люди связывали сущности вещей, сложно не увидеть ускользание от смерти через запечатление имени в знак.

Ной Харари в Sapiens настаивает, что письменность изобрели в первую очередь ради администрирования, оцифровки экономической деятельности, сбора налогов и обработки информации. В пример приводит табличку, обнаруженную на территории Урука в Месопотамии. Текст ее следующий:

29 086 мер ячменя

37 месяцев

Кушим

Харари умалчивает о том, что табличка найдена на территории храмового комплекса. Там же обнаружены и другие списки вещей и личных имен.

В храме речь, вероятно, о религиозном действии. Возможно, в табличке перечисляются принесенные поминальные жертвы — например, три бочки фиников, зерно, ягнята — и имя того, кого за это нужно поминать.

(Он и ссылается на исследования по истории бухгалтерского учета — Archaic Bookkeeping: Writing and Techniques of Economic Administration in the Ancient Near East)

На связь письма и религии указывает и самоназвание первых систем письменности. Египтяне называли письмо «мэну нечэр» — «слова Бога». Климент Александрийский перевел это самоназвание на греческий язык как «иеро глифос» (ἱερός — «священный», γλυφή — «резьба», «вырезание»).

Иероглифы — «священные резные письмена».

Платон в диалоге «Кратил» пишет, что слово σημα (от которой в современном языке происходят слова «семантика», «семиология») — в древнегреческом языке означает одновременно и могильную плиту, скрывающую погребенную под ней душу, и знак, с помощью которого душа обозначает то, что ей нужно выразить. Другие значения слова «сема» в древнегреческом — созвездие, небесное знамение.

Как и у египтян, в греческой культуре мы видим прямую связь означивания со смертью и попыткой увековечить имя.

А вот что Харари пишет про клинопись:

Великий шумерский роман, если таковой и был когда-либо сочинен, так и не попал на глиняные таблички.

Господин Харари, как быть с «Эпосом о Гильгамеше»? Вы же сами его и упоминаете далее!) В другой, сциентистской главе о бессмертии:

Гильгамеш вернулся домой с пустыми руками, таким же смертным, как был. Но Гильгамеш обрел сокровенное знание: создав человека, боги назначили ему неизбежную участь — смерть, и человеку нужно привыкнуть жить с этим знанием.

Харари здесь, как и следует прогрессисту, примитивизирует древнего человека. О смертности человек знал всегда. Гильгамеш описывается шумерским автором с несокрытой иронией. Эпос про то, как Гильгамеш обретает не материальное, но символическое бессмертие имени через письмо, это «книга в книге» со следующей рамкой:

[Открой] ларец, что из кедра,

[Отомк]ни замки, что из бронзы,

[Отвор]и дверцу, что хранит его тайну,

Прочти табличку из лазурита

[О то]м, что прошел Гильгамеш, обо всех невзгодах.

Текст исследователи относят к шумерскому жанру naru, поучительной истории, которые часто писали именно на надгробных плитах.

Для современных материалистов, прогрессистов, сциентистов характерно вчитывание современной идеологии в древний мир.

Sapiens написан так, чтобы читатель представлял древний храм прототипом юридической фирмы, хранящей документы, первую письменность — решающей задачи учета и performance management. Харари даже пару раз подчеркивает, что поэзия вторична.

Подобная расстановка акцентов заключает читателя в идеологический пузырь современной капиталистической аксиоматики договоров, бухгалтерского учета и цифровых технологий. Западно-европейская культура выдается за вечную и общечеловеческую, вещи — лишаются генеалогии.

Происходит мифологическая натурализация структур господства.

Да еще и отбрасывается культура!