Текст Петара Боянича «Насилие и Мессианизм» произвёл на меня сильное впечатление в дискурсе философии и её роли в насилии. Данное эссе будет больше включать мою рефлексию на идеи представленной работы, нежели структурирование и осмысление основных положений.         

Начну свои рассуждения с такого тезиса, как «философия дозирует насилие», а чтобы раскрыть его, процитирую автора: — «Задача философского письма … заключается в том, чтобы дозировать насилие, чтобы распределять его во времени, чтобы объяснять, как следует ожидать насилие» [с 13]. Интересная мысль, кроющая в себе потенциальность философствования не просто инструмента институализации насилия, но и как само оружие, несущее это насилие; только пока не ясно, это оружие у наступающего или защищающего. Насколько вообще уместно назвать предмет, оказываемый защиту, оружием? Как будто бы в языке имя «оружие» даётся причиняющему насилие, агрессору, обидчику, но никак не тому, что обороняет, даже при использовании насильственных методов и принесения боли. Этому свидетельствует частое обзывательство насилия, причиняемого в ответ на другое насилие, нравственностью, однако, мы не будем вести эту мысль дальше в границы этики, наоборот, нашей целью является отойти от оценки морали, потому что, как мне чувствуется, Боянич заставляет нас быть не читателем, даже не наблюдателем его хода мыслей, а его Другим. И мой вопрос о разделении насилия от атакующего и от отстаивающего свою безопасность, хорошо резонирует с, приложенной в тексте, цитатой Левинанса: — «Философия с самого своего детства страдает непреодолимой аллергией в отношении Другого, она испытывает отвращение к Другому, который пребывает Другим» [с 42]. Сперва, использование такого термина приводит к удивлению, но потом становится видно, даже лучше сказать, чувствуется насколько точно это определение подходит для ответа на мой вопрос.

         Именно аллергия наиболее полно описывает взаимоотношения насилия, идущего от Другого, и насилия, направленного на Другого, в контексте как нападения, так и защиты, ведь аллергия проявляется как неадекватная реакция иммунной системы на обычно безопасные вещества. Другими словами, аллергия это «паническая» реакция иммунной системы на безвредные вещества, которые считает по ошибке опасными. Такие рассуждения похожи на приближение мысли о том, что насилие это ошибочная реакция на опасного Другого, который на самом деле пребывает безопасным Другим. А как же война, бедствия, катастрофы, которые возникают при нападении целого государства на другое? Конечно же, мы не сводим всё к универсальному тезису о том, что мы сами наделяем опасными качествами Другого, но с ожиданием ясного видения им на нас. Мы обозначаем аллергию как болезнь философии, препятствующую институированию мира, который не является естественным феноменом, противопоставленным войне, а есть обещание мира [с 72]. Именно опережение насилия способно создать состояние мира, учредить непрерывный мир, ведь если Другой сможет опередить акт насилия моего-я не-насилием, то договору быть. В такое рассуждение как паззл вписывается указанное автором представление Розенцвейга о существование двух видов любви, к ближнему и близкому. «В жизни я люблю ближнего, того, в глазах которого я вижу себя самого, того, кто видит себя в моих глазах …» [с 95]. Ближний может быть вымышленным, как и любовь к нему, поэтому тот Другой, опасный Другой, будь мне он не близким, но ближним для меня, я смогла бы увидеть в нём себя и, благодаря этому, опередить его насилие, направленное на меня, ведь в его глазах я увижу свои глаза, наполненные решимостью атаковать. Но чтобы создать мир, необходимо само возникновение насилия, хотя бы во взгляде. Получается, война предшествует миру и действительно должна быть первой, посему сама «тоска по миру» принадлежит к самой сущности насилия и принуждения и происходит, таким образом, из самой войны [с 134 — 135]. И это нас снова возвращает к тому, чтобы мир это обещание, а не естественное состояние, но может ли такое обещание завершить всякое насилие?  

         Выше мы описали, как опережение создаёт мир между моим-я и Другим, ближним, но что спасёт от насилия, нацеленного на уничтожение, то есть что спасёт от «права на насилие»? Автор отвечает снова, что философия, ведь она способна ввести справедливость6 как меру дозировки насилия, в институцию или в государство, так как существует право на защиту, а оно подразумевает не только самосохранение, но и право на то, чтобы кто-то защитил, то есть в отношениях моего-я и Другого может появиться третье лицо, которое способно быть вне привилегированной позиции и стать защитой для одной из сторон, или одновременно для обоих. Боянич включает в свои рассуждения мысли Беньямина о двух видах насилия: насилия мифа и божественное насилие. Первое является кровавым насилием, идущее против просто жизни, второе же является чистым насилием, затрагивающее жизнь ради живущего: первое требует жертвоприношения, второе его благосклонно принимает [с 180]. Но сам автор чуть позже в тексте добавляет, что только насилие, которое может полностью отделиться от закона, может называться чистым, божественным, а именно революционным насилием [с 188]. И такое строгое разделение позволяет обнаружить новое, внеправовое пространство, в котором философия перестаёт нести в себе лишь потенциальность оружия насилия и его институализации, а становится самим переводом от состояния войны к состоянию мира.

         Божественное насилие несёт в себе одновременно разрушение и спасение, поэтому это насилие вершит справедливость, а не закон [с 195]. И в данном контексте философия способно стать решающим звеном в победе, или как писал Боянич, тем самым невидимым карликом под столом, который всегда знает как одержать победу. Заканчивая данное эссе, озвучу мысль о том, что если у моего-я есть хотя бы малая возможность философствования, значит всякий раз ответ будет находиться раньше, чем это сделает Другой, ведь ни моё-я, ни Другой заранее никогда не узнает кто из нас находится на пути поражения, а кто на пути победы, однако, философия способна противостоять любой вещи, а следовательно, и насилию тоже.