На тему восхождения Запада написано тысячи книг, но споры так и не утихают. До сих пор нет консенсуса, почему ничем не примечательный регион, населённый отсталыми разрозненными племенами, за считанные столетия совершил технологический рывок и завоевал весь мир. Мейнстримные объяснения, как правило, сводятся к сильным, но адаптивным политическим институтам, удачному географическому расположению, привилегированной позиции в международном разделении труда, и наличию ресурсов, необходимых для индустриализации. Самые отчаянные порой заикаются об особой культуре, но дальше этого разговор не заходит. Все эти объяснения по-своему хороши, но им недостаёт общей рамки. Предлагаю пойти туда, куда никто не заходит.

Три года назад я написал текст с полуироничным названием «Бытие определяет сознание». Там я рассказываю о том, что с точки зрения многих социобиологов, разные природные и рукотворные условия, если им дать достаточно времени, отбирают (select) популяции с подходящими для их среды биологическими адаптациями. В частности, я указывал на особый эволюционный путь некоторых частей Евразии: климат, вынуждающий экономить и готовиться к зиме; длительный опыт сельского хозяйства и оседлого образа жизни, позволявших содержать более многочисленное и дифференцированное общество; возможность технологического, культурного и генетического обмена с другими народами. В общем, этот текст про селекцию, если угодно, евгенику, которую люди, сами того не осознавая, воплощали в жизнь. И сегодня мы продолжим говорить об этом, но уже в контексте Европы Раннего Нового времени.

Первая аграрная революция не освободила человека от нужды, а только приумножила его страдания. По крайней мере, такой вывод напрашивается после прочтения книги Грегори Кларка «Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира». Там автор пишет о причинах промышленной революции, но перед этим основательно льёт воду на мельницу руссоистов и анархо-примитивистов. Кларк утверждает, что уровень жизни фермера вплоть до начала 19 века часто был ниже, чем у охотника-собирателя 100 тысяч лет тому назад. «Благородный дикарь» лучше ел, дольше жил, выше рос, меньше работал и болел. Кларк, развивая мысль викторианского демографа Томаса Мальтуса, объясняет это тем, что в аграрном обществе у земли как основного фактора производства было фиксированное предложение и низкая продуктивность: увеличение населения превыше продуктивной ёмкости среды вело к снижению уровня жизни. Естественно, в условиях социального неравенства (спасибо цивилизации) это задевало одних больше, чем других.

Survival of the richest — девиз социал-дарвинистской логики аграрного общества, попавшего в мальтузианскую ловушку. Изучая демографию своей родной Англии, Кларк отчасти согласился с левым нарративом о классовой войне. Начиная с первых отрывочных подсчётов демографии и аж до индустриальной эпохи богатые оставляли настолько больше детей, чем бедные, что к 19 столетию значительная часть населения Англии состояла из потомков людей с высоким статусом. Меньшинство оставалось наверху, сохраняя за собой ограниченные престижные позиции, остальные — вынуждены были спускаться по социальной лестнице и занимать ниши вымирающих низов. Аккуратно заходя на территорию социобиологии, Кларк делает предположение, что таким образом по населению распространялись буржуазные ценности самоконтроля, рассудительности, трудолюбия и бережливости. Тот, кто не вписывался в зарождающееся рыночное общество, вымывался из генофонда. 

Опыт институциональной стабильности Англии уникален по европейским меркам. Как я уже неоднократно писал, это островное королевство достигло военно-политической централизации намного раньше своих материковых соперников. Согласно теории социолога Норберта Элиаса, сильная монархия монополизирует насилие и собирает подле себя послушную, лояльную знать, запуская тем самым процесс цивилизации. Это что-то вроде социального отбора, при котором нормативность задаётся репрессивным государственным аппаратом и элитами, променявшими жизнь независимых и своенравных рыцарей на услужливых придворных или воспитанных джентльменов. И действительно, начиная с Раннего Нового времени взаимоотношения на подконтрольной английской короне территории становились более умировторёнными: уровень преступлений против жизни и собственности стремительно падал, насилие высасывалось из общества, регулировалось и организовывалось государством. Человек становился более цивилизованным, одомашненным.

Но и здесь давала о себе знать стратификация. По резкому выражению антропологов Грегори Кокрана и Генри Харпендинга, элиты в аграрных обществах выращивали крестьян как скот, а потому имели влияние на селекцию качеств типа послушности и благоразумия. Вероятно, представители воинской касты, которые предпочли ̶д̶о̶л̶г̶о̶с̶р̶о̶ч̶н̶у̶ю̶ ̶э̶к̶с̶п̶л̶у̶а̶т̶а̶ц̶и̶ю̶ политическое лидерство кочующему бандитизму также были довольно дальновидными людьми. Англия в этом смысле снова-таки была лабораторией процесса цивилизации. Жестокая пенитенциарная система как могла выкашивала самых агрессивных и незаконопослушных мужчин, диспропорционально наказывая бедных, молодых и странствующих. Ужесточение общественной морали, запущенное Реформацией и продолженное коммерциализацией, также ставило на праздности, распутности и импульсивности клеймо низкого статуса. В общем, пока низы продолжали умирать голодной смертью, а верхи насильственной, элиты с габитусом среднего класса создавали для себя и окружающих социоэкономическую нишу, в которой ценился интеллект, систематический труд и окупались долгосрочные инвестиции. 

Тем не менее не стоит переоценивать британскую стратификацию — классы были довольно «пористыми». Хотя элитный статус стабильно наследовался генетически и экономически, это не была закрытая кастовая система. Социальная мобильность в обе стороны происходила медленно, длиною в поколения, но классы и этнические подгруппы всё-таки сообщались. Это, однако, не вело к бесклассовому обществу — люди с подходящими для лидерства качествами по-прежнему задавали тон и вели за собой, не применяя при этом прямого принуждения к нижестоящим. С одной стороны, само устройство стратифицированного общества закладывало инфраструктуры доминирования в виде обычаев, прав, титулов и символов престижа, закрепляющих статусное неравенство, с другой, разные люди по своим психологическим предрасположенностям делились на управляющих и исполнителей. Такое «разделение труда» не гарантировало социальной гармонии и отсутствия эксплуатации, но смягчало разрушительную борьбу за свободу от обязательств, статус и выбор авторитетов. В некотором роде право — это консервативный инструмент, который легитимирует и закрепляет статус-кво. Нет ли фундаментальной связи между неравенством и институциональной стабильностью?

Brevity is the soul of wit. Я долго думал и много читал на эту тему, и ей можно было бы посвятить куда больше символов. Но кто это будет читать? Формат блога тем и хорош, что каждый аргумент можно обосновать и расписать в комментариях, каждую мысль развить в новом посте. В итоге я не написал про связь Малого ледникового периода с «дисциплинарной революцией», межгрупповой конкуренцией за ограниченные ресурсы и усилением группового отбора (multilevel selection), направленного на просоциальное поведение. Также я не расписал взаимного влияния «когнитивного капитализма» и замедления истории жизни европейцев, подаривших всему миру технологические инновации и возможность комфортной жизни для большинства. Это более мудрёные темы, но на самом деле они и так имплицитно содержатся в моём аматорском обзоре социобиологического взгляда на историю модерна. Может, как-нибудь ещё об этом напишу. Как и про современную дисгенику, вызванную победой над нуждой.

Источники

Кларк Г. (англ. 2007) «Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира»

Элиас Н. (нем. 1939) «О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования» 

Clark G. (2014) «The Son Also Rises: Surnames and the History of Social Mobility»

Cochran C., Harpending H. (2009) «The 10000 Year Explosion: How Civilization Accelerated Human Evolution»

Eisner M. (2003) «Long-Term Historical Trends in Violent Crime»

Frost P., Harpending H. (2015) «Western Europe, State Formation, and Genetic Pacification»

Muchembled R. (фр. 2008) «A History of Violence: From the End of the Middle Ages to the Present»

Salter F. (2008) «Emotions in Command: Biology, Bureaucracy, and Cultural Evolution»

Дополнительно

Gorski P. (2003) «The Disciplinary Revolution: Calvinism and the Rise of the State in Early Modern Europe»

Hertler S., Figueredo A., Peñaherrera-Aguirre M., Fernandes H., Woodley M., Sarraf M. (2017) «The Rhythm of the West: A Biohistory of the Modern Era, AD 1600 to Present»

Hertler S., Figueredo A., Peñaherrera-Aguirre M., Fernandes H/., Woodley M. (2018) «Life History Evolution: A Biological Meta-Theory for the Social Sciences»

Hertler S., Figueredo A., Peñaherrera-Aguirre M. (2020) «Multilevel Selection: Theoretical Foundations, Historical Examples, and Empirical Evidence»

Rindermann H. (2018) «Cognitive Capitalism: Human Capital and the Wellbeing of Nations»