Ваннавара Валли née Дианна Ваннавара Вальсваллон (1926-1969) — крупнейшая новаторка современной земблянской поэзии, открытая как писательница для массового читателя Питером Ярлински в публикации 1980 г., ранее известная преимущественно как переводчица Маргерит Дюрас, Моник Виттиг и Эме Сезера. Собственная проза Валли отмечена влиянием земблянских модернистов, таких как Перс Натохтох и его метод "тотального/свободного романа" или Вифрем До с его "взглядом с Луны", а также глубоким знакомством с англофонной и франкофонной литературой первой половины XX века, американской и французской послевоенной контркультурой. С одним из стихотворений Валли ("Средство/Cura") можно ознакомиться в этой билингвальной подборке: https://khizha.tilda.ws/eduard_labyntsev

Sookie

И все-таки, тем не менее, я не причинила им зла — вот что осталось от того момента на лестничной клетке, когда был растерзан лицемерной лаской мой забытийный сон и меня потревожили заботой, потому что они всегда приходят, всегда кто-то приходит, когда ты расслабилась, когда наконец обретается вдохновенная тишина, и я оскалилась, да, я оскалилась, показала все, что осталось, и стала похожа на рык, но это был всего лишь звук, такой же, как внезапная темнота или мигреневый выстрел, потому что я не кусаю, нет, я не укусила, хотя могла бы, хотя давно уже собака, хранительница выщербленного угла, которая ждет и смотрит снизу вверх на тех, кто проходит мимо, да, в остаточном энтузиазме я нашла поэтически необходимым для части человечества, ввергнутой в тело книжной девицы Сусански стать счастливой стаей собак, прислониться к звериному шабашу, в тот момент, когда я еще имела немного денег, и было это вскоре после того, как я пристрастилась к восторгам недоверия, отвратилась от всего человеческого и полюбила безбуквенный отдых близ ступеней, где почти никто ничего не спрашивает, или в аллеях, виднеющихся сквозь межэтажный проем, где насекомые заползают во рты щебечущего старичка, чьи глаза завязаны палящим солнцем в змеиные узлы и облетают стороной соседнего с ним потного мальчика, умиротворенно бьющего по плотной щеке правой ладонью, но пока довольно о людях, вид из проема не несет значения, ведь есть только медленный гул оползневой духоты, по которому сверяешь время, если бы собакам действительно было дело до времени, сейчас третье лето с тех пор, как я стала самой собой, значит третий человеческий год, как я не кусаю, только оскаливаюсь, только показываю зубы, ведь сложности и происшествия и осложненные происшествия никому не нужны, книги улетучились, в носках щеголяют фантомы, исчез и тот человек, которым я была до всего этого, до того как решила быть собакой, да, быть собакой, дворняжьей метрессой, объедать молчание вечной материи — вот единственное решение, которое осталось, единственное, потому что другие не умеют молчать, они всегда тревожат, всегда требуют, всегда восклицают, они не смогли бы просто быть здесь, на разогретой клетке или на успокоительных аллеях, и не укусить, никогда не кусать, только оскаливаться, только предупредительно рычать, только ждать, пока наступит милостивая ночь, одна из тех, что привела меня к пониманию — собаки не живут стаями, нет, такие как я не живут стаями, мы всегда отдельны, каждая в облюбованном углу, в драгоценном и ограниченном просторе, так что я предала стайное существование и осталась одна, держусь сама по себе, силой звериного стиля, снова подумалось о том мальчике, который бьет себя по щеке, почти незаметно, умиротворенно, и почему он это делает, и как я однажды помчалась, да, за похожим ребенком, может быть, немного постарше, а он побежал прочь от меня, крича что-то несвязное, что-то вроде ма или помощи, или нутряного звука, такого же как мой тогда еще не поставленный лай, и я помчалась за ним, нет, я не бежала, скорее продлевала смутное желание параллельно тропинке и успевала цепляться взглядом за его гибкие ноги, заведомо понимая, что никогда не догоню его на четвереньках, никогда не остановлю, потому что он не принадлежал мне, он принадлежал к чему-то большему, живому иначе, чему-то такому, чего во мне уже нет, а он кричал и плакал, я хотела поймать его, не чтобы сделать больно, нет, нет, никогда не кусать, только чтобы остановить, прижать к земле, обнять насмерть, показать как славно быть собакой, совершить собачий жест, смиренный до конца, он скрылся в придворовой арке, я выдохлась и пошла обратно наверх, на свои запыленные ступени, на облюбованное место, где есть цветок рядом, на деревянной лавке, украденной из гимнастической школы — или не цветок, а то, что осталось от цветка, загрязненный лепесток, еще немного твердый, как воспоминание, внутри уже ничего нет, только воздух и пустота между разобщенными клеточками, которые когда-то знали рост, этот бледный мой друг не пахнет, или пахнет той же пылью, которую кто-то проходящий мимо вдохнул и выдохнул — три года тому, десять месяцев, одну минуту назад — над плоскостью, где елозили дети, которые стали гимнастками, взрослыми или чем-то другим, торчит корешок, хрупкий и прозрачный, словно неблагодарный двойник вечерней мысли о смерти, которая приходит к усталым людям, но не удостаивает собачьего внимания, листья, если они были, упали раньше, чем я взялась думать, затертая жилка на лепестке, по которой можно пройти туда же, откуда и пришла, и я тоже прихожу, проведя по цветку взглядом, когда шаги потревоживших меня сквоттеров окончательно стихли на нижних этажах — можно незаметно возвратиться к наслаждению моей размеренной свободой. Пора справить нужду.