На протяжении всей истории философии почти каждый мыслитель считает, что может делать со временем всё, что он хочет, — несмотря на то, что время бросается всем в глаза абсолютно одинаково. Время измеряли, переживали, отвергали, кроили и склеивали заново. Тем не менее, время шло и идёт.

Тристан Гарсия, мыслитель «вещного заражения настоящего», не просто предлагает свою концепцию времени, — в противовес феноменологическим, диалектическим и аналитическим, — а изобретает его заново. Однако время, которое получается у Гарсии, очень сильно напоминает одну, банально связанную со временем вещь, — песочные часы.

Будущее каждой песчинки — это дно сосуда, предел, в который врезается бытие «времени отдельной песчинки». Гарсия пишет, что «будущее — это максимальное отсутствие», — иными словами у песчинки есть почти любое будущее, пока в нём нет самой песчинки. Прошлое каждой песчинки копится слой за слоем, сохраняя расстояние до рубежа, недавно выступавшего для этого прошлого будущим. Настоящее же — это «то, что всегда максимально присутствует», вершина песчаной горки.

Время вообще и время внутри песочных часов, — согласно Гарсии, — мы можем уследить в двух местах: в растущей горстке песка и её вершине, соответственно.

Тристан Гарсия. Другой порядок времени: о переменчивой интенсивности «сейчас»

How soon is now?

_{The Smiths, 1984.}

Великие философские концепции времени

Феноменология субъективного времени, диалектика становления и аналитика объективного времени

Философии времени делятся на два типа: одни задаются целью свести время к одной-единственной его модальности (например, к настоящему), другие пытаются полностью растворить его в иллюзии, скрывающей более глубинную реальность (например, вечность или чистую длительность). Если мы условимся на том, что понять время, — значит отставить его понятие в сохранности, то нам бы следовало сохранить как саму идею времени, так и все присущие ему модальности: прошлое, настоящее и будущее. Короче, не хотелось бы мыслить время так, чтобы, в конце концов, додуматься до чего-то совершенно иного; но и не лучше додуматься до того, чтобы в итоге объявить реальность или существование лишь за одной из его модальностей.

Какие современные модели могли бы позволить нам мыслить именно время, но вместе с тем и всю полноту его проявлений? [*]

Определение времени полностью зависит от того, какое место отводят настоящему, и от того, «насколько настоящими» (le degré relatif de présence) признают прошедшее и будущее. По крайней мере со времён святого Августина всякий, кто пытается помыслить время и его модальности, неизбежно приходит в изумление, связанное со следующим: прошлого нет, поскольку оно уже не является настоящим, а будущего нет, поскольку оно ещё не является настоящим, то есть оба, по-видимому, существуют будучи опосредованными (entremise) настоящим.

«Совершенно ясно теперь одно: ни будущего, ни прошлого нет, и неправильно говорить о существовании трех времен, прошедшего, настоящего и будущего. Правильнее было бы, пожалуй, говорить так: есть три времени — настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего. Некие три времени эти существуют в нашей душе и нигде в другом месте я их не вижу»¹

Три традиции унаследуют это августиновское вопрошание об отношении между настоящим и другими модальностями времени. Первая, оставаясь верной августиновской редукции прошлого и будущего к «настоящему прошлого» и «настоящему будущего», а затем и самого настоящего к деятельности духа, посвятит себя ряду феноменологических исследований времени сознания. Вторая, диалектическая, в противоречиях, порождаемых различными проявлениями времени, отыщет ключ к становлению и его ходу: к синтезу бытия и небытия. Третья, аналитическая, напротив, попытается разрешить эти противоречия, прибегнув к таким моделям времени, которые перераспределяют бытие между будущим, настоящим, прошлым и вечностью. Первая традиция расцветёт в «Лекциях по феноменологии внутреннего сознания времени» Гуссерля, которые начинаются с того, что приносят дань уважения Августину, — начатое Гуссерлем впоследствии получит развитие у Хайдеггера, Сартра и Рикёра. Вторая традиция находится скорее под гегелевским влиянием. Уже в конце первой части «Философии духа»² 1805 года Йенский Гегель по-своему воспроизводит другой знаменитый августиновский аргумент: вечность не могла существовать «до» времени, вечность — это скорее «абсолютное настоящее». Однако данный аргумент служит скорее тому, чтобы лучше понять, каким образом абсолют разворачивается во времени, (рас)полагая (en posant) тождество между негативностью времени и негативностью понятия. Обсуждаемое и переосмысляемое, такое видение времени как истории вечности вдохновит марксистскую традицию: от Эрнста Блоха до Вальтера Беньямина.

Мы же обратимся к третьей традиции, во Франции менее известной. Будучи аналитической, она, разумеется, противостоит диалектической традиции, проводником которой — и одновременно могильщиком — в англосаксонском мире стал Джон МакТаггарт. Она не стремится представить время как движение, мотивируемое противоречием, напротив, она пытается устранить противоречия, угрожающие всякому представлению о времени. С другой стороны, в отличие от феноменологической традиции, она претендует на то, чтобы мыслить объективное время, а не только тот способ, каким деятельность интенционального сознания способна структурировать темпоральность.

Гуссерль, в своих лекциях о времени, прочитанных в 1905–1910 годах, начинал с «полного отказа от любых предположений, утверждений и убеждений относительно объективного времени»³. Он допускал, что исследование отношений между реальным объективным временем и тем временем, которое сознанием расценивается как объективное, может быть «любопытным»⁴. Тем не менее он занимался одним лишь исследованием отношения между объективным временем и временем сознания, — причём само это отношение направлено [от сознания к объективному], — но никогда не самим объективным временем. В силу метода объективное время оказалось «вынесенным за скобки».

Именно этот феноменологический остаток и стал предметом аналитической традиции в философии времени, начало которой положила знаменитая статья [«Нереальность времени»] Джона МакТаггарта⁵, а продолжила критика МакТаггарта Чарли Данбаром Бродом, читателем Бергсона и Уайтхеда. Следующие теоретики постепенно сотрут гегелевскую наследственность МакТаггарта и бергсоновские влияния Брода, дабы ограничить область исследований, решительно порывающую и с идеализмом, и с диалектикой: они продумают когерентные, непротиворечивые позиции по природе времени, существованию и реальности настоящего, прошлого и будущего. Эти позиции рождались преимущественно в ходе дискуссий с эйнштейновской теорией относительности, поскольку касались они не столько времени сознания, сколько «времени часов». Теории относительности, предоставившей метафизике новый материал для концептуализации объективного и космологического времени: четырёхмерное пространство-время и изящную структуру отношений между темпоральностью и причинностью.

В ходе этих дискуссий постепенно оформились две основные позиции: с одной стороны, «презентизм», который сегодня отстаивают Маркосиан, Циммерман и Меррикс; с другой — «этернализм» (или, иногда, «четырёхмеризм»), сторонниками которого являются Куайн в «Word and Object» и Льюис в «On the Plurality of Worlds».

Аналитика времени I: презентизм, этернализм

Как раз между «презентизмом» и «этернализмом» разворачиваются размышления о времени в аналитическом поле. Причём никогда не идёт речи о построении диалектики между двумя этими позициями, о признании существования внутри самой природы времени чего-то противоречивого, благодаря которому время возникает и претерпевает становление. Предполагается, скорее, следующее: необходимо занять определённую позицию и признать реальность за одними модальностями или аспектами времени в ущерб другим, дабы избежать противоречий. Если прошлое, настоящее и будущее в равной степени реальны, то настоящее становится не таким уж и «настоящим»; если же настоящее действительно «настоящее», то прошлое и будущее уже не столь реальны. В общем, полного теоретического выигрыша добиться невозможно.

Меррикс также пишет, что: «этернализм утверждает, что все времена одинаково реальны. Объекты, существовавшие в прошлом, и объекты, которые будут существовать в будущем, так же реальны, как и объекты, существующие в настоящем. […] Учитывая всё сказанное, можно сделать вывод, что этерналист признаёт существование субъективного настоящего времени»⁶. И напротив, «презентизм утверждает, что реально только настоящее время. Всё существующее существует в настоящем времени. Объекты, существующие исключительно в других временах, — подобно объектам, существующим в вымыслах или других «возможных мирах», — попросту не существуют. […] Из этого можно сделать вывод, что презентист признаёт существование объективного настоящего времени»⁷.

Таким образом, аналитика времени с самого начала предполагает две возможности.

Если я отождествляю настоящее с присутствием, а присутствие с бытием, то едва ли могу понять, каким образом существует прошлое (которое не является настоящим и, следовательно, не существует) или будущее (которое также не является настоящим и, следовательно, не существует ровно так же): существует лишь настоящее; нет никаких «до» и «после», не считая той субъективной проекции, которая осуществляется посредством ретенции памяти и антиципации воображения, — и это вновь возвращает нас, вслед за святым Августином, к феноменологии субъективного времени.

С другой стороны, если я пытаюсь понять время, не обращаясь к настоящему, а довольствуясь лишь событиями, упорядоченными по принципу «до» и «после» («B-серия»), то, конечно, я смогу помыслить серию, в которой «предшествующее» и «последующее» расставлены по своим местам, но не смогу, — как и показывает «B-серия» МакТаггарта, — помыслить то, как именно стыкуются между собой такие предикаты, как «прошлое», «настоящее» и «будущее», принадлежащие «A-серии». В таком случае настоящим временем — вечно настоящим временем — оказывается сам порядок событий. «Сейчас» же является не чем иным, как следствием моего конечного положения в пространстве-времени, индексикальным эффектом, значение которого определяется обстоятельствами и субъектом конкретного акта высказывания, — нас вновь прибивает к берегам субъективного времени.

И в том, и в другом случае время — склейка прошлого с настоящим и настоящего с будущим — разрезано. Одну из его частей всегда отдают на откуп субъективности: либо это ретенция прошлого и протенция к будущему, либо восприятие настоящего времени внутри вечно [настоящего] порядка событий якобы прошлых, настоящих и будущих.

Однако, как замечает Меррикс, уже почти целое столетие существует третья позиция между презентизмом и этернализмом, поставившая перед собой задачу мыслить время на равном удалении от обеих этих концепций. Сегодня в англосаксонской философии её называют Growing Block Universe Theory (GBUT). Если воспользоваться формулировкой Меррикса, можно сказать, что эта третья позиция, представляющая собой не диалектику, а скорее попытку примирения, рассматривает прошлое так же, как этернализм (прошлое столь же реально, как и настоящее; оно действительно существует), а настоящее — так же, как презентизм (настоящее обладает исключительным статусом, привилегией: оно существует по-преимуществу; более того, оно представляет собой самый последний момент времени).

Аналитика времени II: «Growing Block Universe Theory»

Первую когерентную формулировку GBUT, ещё не носившую этого довольно громоздкого названия, можно найти в книге Чарли Данбара Брода «Научная мысль» (1923). В ней, наряду с множеством других эпистемологических проблем, британский философ пытается ответить на аргументы Джона МакТаггарта, скрупулёзным комментатором которого он был.

Речь шла о теории динамической Вселенной, которая вдохновлялась новейшими на тот момент работами Эйнштейна, — вскоре они приведут к созданию общей теории относительности. Эта теория не редуцирует модальности времени (прошлое, настоящее и будущее) к операциям, которые совершает субъект (например, кантовская форма внутреннего чувства или гуссерлевские операции протенции и ретенции сознания). Прошлое и настоящее реально существуют, тогда как будущего не существует. Вселенная обогащается присутствием, словно блок, пребывающий в непрестанном расширении:

«Когда событие происходит, оно начинает существовать; до этого момента, его вовсе не существовало».⁸

Настоящее, стало быть, характеризуется обретением существования. А Вселенная может лишь «разбухать от присутствия»: однажды случившись, ничего никогда не перестаёт существовать:

«Не существует ничего такого, о чём, могло бы показаться, будто оно прекратило существовать; всё, чему довелось однажды существовать, существует и вечно. И когда мы говорим, что нечто перестало существовать, мы имеем в виду лишь то, что оно перестало быть настоящим».

В этом важном тексте Брод просит представить настоящее [чего-либо] как само его появление (la venue à la présence), — как если бы некий незыблемый световой луч, однажды озарив вещь, давал бы ей существование: вещь может остаться в тени, может уйти в отсутствие, но уже не может уйти от существования, [которым однажды было затронуто]. Случившись, вещь больше никогда не вернётся в ничто, но лишь перейдёт в отсутствие. Брод, дабы сформулировать философский ответ на зарождающуюся концепцию релятивистского пространства-времени, описывает своего рода Вселенную, которая сама по себе обладала бы памятью, а также неким активным рубежом, по преодолении которого ничто превращается в нечто:

«Нечто дано в настоящем времени», — можно констатировать, если это нечто — «движущееся»: будто луч полицейского прожектора, скользящего по фасадам домов вдоль улицы. То, что освещено, — настоящее, то, что было освещено, — прошлое, а то, что ещё не было освещено, — будущее».

Брод из этой модели извлекает критику МакТаггарта — «быть будущим» не может выступать предикатом события: «Первое, что следует сказать в ответ на аргумент МакТаггарта, — ни одно событие никогда не обладает предикатом “будущности”». Позиция Брода состоит в следующем: будущего не существует; нет такого события, которое существовало бы в будущем, [никогда при этом] не существовав в настоящем. Его последователи охотно забудут, что эту концепцию он заимствует у Бергсона и Уайтхеда, предпочитая возводить генеалогию своей философии времени исключительно к МакТаггарту (как это сделано, например, в антологии Натана Оклендера⁹): во Вселенной возможно нечто радикально новое, — событию свойственно выходить за границы возможного; возможного, что гонится за действительным, не успевая его вместить и предвосхитить (prévenir)». Поэтому всё-всё, что является настоящим, непрерывно возрастает: «Процесс становления непрерывно увеличивает сумму существования, а вместе с ним и количество позитивных и негативных фактов» (то есть того, что было, и того, чего не было, — что может появиться лишь после того, как-то, что было, станет прошлым). Действительно, каждое мгновение появляется новое настоящее, которое присоединяется к прошедшему, причём прошедшее не прекращает существовать: оно продолжает существовать объективно, даже если для нас оно умирает или чахнет (perd en intensité).

Однако современная GBUT оформляется лишь в конце 90-х годов вокруг работ Питера Форреста и, прежде всего, Майкла Тули. В книге «Time, Tense and Causation» спустя три четверти века после Брода Тули отстаивает идею о том, что «мир представляет собой динамический мир, в котором прошлое и настоящее реальны, а будущее — нет»¹⁰ Таким образом, Тули воспроизводит принцип, согласно которому настоящее представляет собой «такую точку, в которой то, что прежде не было актуальным, становится актуальным».

Тем самым GBUT действительно осуществляет своё намерение мыслить объективное время:

«Время, понятое как предполагающее свершение (осуществление) событий, представляет собой всецело объективную характеристику мира, никоим образом не зависящую от человеческого опыта или опыта каких-либо иных сознательных (или самосознающих) существ».

Тули считает, что это объективное время может быть проанализировано в терминах, не предполагающих темпорализации: без наречий времени или глаголов прошедшего и будущего времени, а также без индексикалов («сейчас», «здесь», «вот это»). То есть он отвергает этернализм, сводящий настоящее к индексикальному эффекту: в этом случае настоящее было бы не объективным, а лишь субъективным эффектом, указывающим на положение говорящего в пространстве-времени. Презентизм, согласно которому настоящее исчерпывает всё существующее, он отвергает ровно так же: тогда настоящее действительно стало бы объективным, но прошлое оказалось бы сведённым к небытию.

Как это происходит в презентизме с прошлым, в GBUT к несуществованию сводится будущее, — вопреки этернализму. При этом, как этернализм, GBUT признаёт объективное существование прошлого, — вопреки презентизму. GBUT — это не то чтобы диалектика, а скорее качели (jeu de bascule): она опирается на одну позицию, чтобы критиковать противоположную, а затем — на противоположную, чтобы восстать против другой. Однако за подобными двойными союзами всегда кроется стратегический недостаток.

В этой связи Меррикс отмечает, что в рамках GBUT событие не изменяется оттого, является оно настоящим или прошлым. Однажды начав существовать, нечто уже никогда не перестаёт существовать, независимо от того, является ли оно настоящим или прошлым: оно [в любом случае] находится внутри пространства-времени. И, тем не менее, Меррикс задаётся вопросом, что в таком случае происходит с некоторыми мыслями: например, с мыслью Нерона о том, что сейчас он сидит в Колизее. Примерно так он, если можно так выразиться, вновь вонзает занозу индексикальности в плоть GBUT. Это высказывание («Я, Нерон, сейчас сижу в Колизее…») было истинным, когда Нерон действительно там сидел; с тех пор оно стало ложным. С точки зрения GBUT, однако, мысль Нерона — настоящая или уже прошлая — остаётся неизменной: однажды начав существовать, она навсегда останется той же.

В этом и заключается суть скептического аргумента Брэддона-Митчелла: если все те, кто когда-либо полагали, что живут в настоящем, теперь заблуждаются, то у вас есть все основания заблуждаться и тогда, когда вы полагаете, что сейчас пребываете в настоящем¹¹. Брэддон-Митчелл бросают GBUT следующий вызов: что доказывает вам, что ваше «сейчас» сейчас? GBUT плодит (sécrète) два настоящих: субъективное настоящее — то «сейчас», которое я могу произнести, и объективное настоящее — рубеж пространства-времени. И, как утверждают критики, GBUT никогда не удастся преодолеть пропасть, разделяющую одно от другого.

Несомненно, ахиллесова пята современной GBUT заключается в том, что она рассматривает настоящее как ничем непоколебимый луч, свет которого «осуществляет», «дарит присутствие» нечто. Именно поэтому настоящий момент остаётся для неё всегда одинаково настоящим: как Форреста упрекают Брэддон-Митчелл, в таком случае уже невозможно установить, является ли «сейчас» действительно «сим» часом или же это «сей» час вчерашнего дня. Мы, конечно, различаем объективный порядок прошлого, однако уже не способны отличить «сейчас» настоящего момента (можно было бы сказать, «сейчас» во второй степени) от «сейчас» вчерашнего дня, от «сейчас» 1644 года, от «сейчас» момента образования Земли и т. д.

Крейг Бурн обращает внимание на этот разрыв между, с одной стороны, объективной привилегией быть настоящим, а с другой — индексикальностью выражения «этот самый момент»: если во Вселенной по-прежнему объективно существует моё вчерашнее ощущение того, что я нахожусь в настоящем, то оно остаётся [и продолжает существовать как] то самое индексикальное ощущение, указывающее на «этот самый момент»; однако оно больше не соответствует объективному настоящему, которым теперь является «сегодня» сегодняшнего дня, а не «сегодня» вчерашнее:

«Я убеждён, что моё время — настоящее. Но разве вчера я не был убеждён в этом же? Получается, теперь я нахожусь в том же положении, в каком был вчера, когда считал, что нахожусь в настоящем, и думал примерно то же самое о том, что казалось исключительно моим собственным, что думаю и сегодня. Однако теперь я знаю, что прежний я ошибался. Так откуда мне знать, что я не ошибаюсь и сейчас?»¹²

Стремясь одержать верх одновременно над презентизмом и этернализмом, не прибегая при этом к их диалектизации и оставаясь в рамках аналитической позиции, GBUT породила не одно, а два настоящих: настоящее, которым каждый момент был и которым он остаётся всегда; и настоящее этих настоящих — объективное, точечное (координированное) настоящее. Однако, отправляясь от настоящего времени настоящего для меня момента, я никогда не смогу достичь объективного настоящего: ничто не гарантирует мне, что я уже не нахожусь в прошлом, продолжая считать, будто всё ещё пребываю в «сейчас».

Ник Бостром — основатель Всемирной трансгуманистической ассоциации и автор знаменитой, вызвавшей множество споров статьи, в которой утверждается следующее: высока вероятность того, что мы уже живём внутри компьютерной симуляции, созданной разумными существами будущего. В таком случае наше настоящее оказалось бы своего рода виртуальным «прошлым» будущего (d’imparfait virtuel du futur). Однако подобного рода эксцентричный, почти параноидальный аргумент, напоминающий миры Филипа Дика, не может быть опровергнут аналитической теорией времени, которая, подобно GBUT, считает, что все прошедшие настоящие реально существуют и что наряду с ними существует настоящее настоящего — объективное, космологическое настоящее, расположенное на самой границе пространства-времени. Ничто не удостоверяет меня в том, что моё настоящее, которое я переживаю как актуальное, не является настоящим, уже ставшим прошлым; ничто не гарантирует, что время не вводит меня в заблуждение. И в подобных случаях яд невероятного сомнения вновь неизменно обнаруживает всю свою силу.

Неудача аналитического разбиения времени

Ни одна из состоявшихся аналитических позиций не позволяет сохранить время во всей полноте и достоверности его понятия.

Изъян презентизма заключается в том, что он не позволяет воспринимать реальность прошлого. Для презентиста прошедший момент существует лишь постольку, поскольку он схвачен настоящим: как воспоминание, след или последствие. Прошедшим он является лишь на правах иллюзии.

Для этерналиста настоящий момент существует лишь в общей продолжительности, в коей существует наряду с ним и прошедшее: то есть нет никакого настоящего, кроме как иллюзорного.

Однако проблема GBUT состоит в том, что она в равной мере наделяет реальностью настоящее настоящего момента и настоящее вчерашнего дня. Возникают два возможных настоящих: настоящее (сегодняшнее, вчерашнее, позавчерашнее) и настоящее настоящее (нынешнее «сейчас»). Переход от индексикального настоящего, или настоящего для сознания, к объективному настоящему становится невозможен. Я говорю, что нахожусь в «сейчас», но как мне удостовериться, что это «сейчас» действительно является «сейчас» настоящего момента, а не «сейчас» двухчасовой давности? Лишь повторяя, что это и есть «сейчас» настоящего момента. Но два часа назад «сейчас» тоже было «сейчас» настоящего момента. Значит, мне пришлось бы удостовериться, что это «сейчас» сейчас является «сейчас» настоящего момента, и так далее. Раздвоив настоящее, я окончательно его утратил и вновь предоставил скептику простор для сомнений.

Кажется, любая аналитическая теория времени обречена в тени одного из аспектов времени оставлять другой; ни презентизм, ни этернализм, ни GBUT не позволяют воздать должное полноте понятия времени. В лучшем случае эти теории помогают оживить сомнения касательно реальности того или иного аспекта времени.

Время феноменологии слишком ограниченно: оно сведено ко времени сознания. Время диалектической традиции, прежде всего гегелевской, напротив, слишком открыто: оно схватывается и растворяется в становлении. Если же мы хотим мыслить время, — ни больше, ни меньше, — необходимо вступить в спор с аналитической традицией. Она разбирает время, систематически противопоставляя одни его части другим, причём так, что вроде у нас и складывается какое-то время, но это никогда не время во всей его полноте. Почему? Потому что она разрезает время на «протяжённости», рассматривая прошлое, настоящее и будущее как части единого целого, — одни реальные, другие иллюзорные. Если подобная концепция неизбежно приводит к тупикам, то лишь потому, что мыслит модальности времени как протяжённые, — быть может, следует начать рассматривать их как колебания интенсивности (variations d’intensité)?

Концепция интенсивного времени

Присутствие и настоящее. Интенсивности присутствия

От настоящего веет опустошительностью: если мы приравниваем его к присутствию, оно вдруг становится абсолютом и разъедает прошлое и будущее, сметаемые в небытие. Если настоящее — это всё, что присутствует, то прошлому и будущему вообще не остаётся никакой возможности быть, — разве что негативно.

Подобное замешательство возникает потому, что идею присутствия мыслят скорее как что-то дискретное, нежели непрерывное: мы либо присутствуем, либо нет. Нельзя присутствовать в большей или меньшей степени: согласно аристотелевской концепции, изложенной в тщательно выстроенных рассуждениях «Физики», если принять, что время есть число, число движения, то «не существует быстрого или медленного времени, поскольку не существует быстрого или медленного числа, посредством которого мы считаем»¹³. Время не поддаётся интенсификации, однако поддаётся разбивке: на долгие или короткие промежутки времени, на много или мало. Мы не станем оспаривать это замечание Аристотеля, обеспечивающее объективную однородность времени, но пока обойдём его, обратив внимание на то, чего за ним не видно: присутствие, наоборот, интенсификации поддаётся, — таким же образом, каковым поддаётся разбивке время, — однако присутствие — это и есть интенсивность.

Именно время выступает доказательством того, что присутствие нельзя отнести к разряду вещей, которые есть или которых нет абсолютно.

Рассуждения о «модальности» присутствия в категориях акта, потенции или виртуальности не имеют значения. Можно выделить в присутствии его различные модальности, позволяющие мыслить переход от одной к другой (от потенции к актуализации, например) как заскок будущего в настоящее, но оно всё так же не позволяет нам [помыслить] угасание настоящего в прошлом. Прошлое нельзя назвать ни виртуальным, ни потенциальном, поскольку оно уже случилось; как же тогда воспринять реальность, действительность присутствия прошлого, не смешивая его с настоящим, — как это делают сторонники GBUT? Заниматься модализацией какой-либо части времени оказывается бесполезно. Единственное решение состоит в том, чтобы понять модализацию как регулирование степени присутствия: прошедшее является, как и настоящее, но в меньшей мере. (de telle sorte que ce qui est passé est bel et bien présent, comme l’est le présent, mais moins) [*]

Таким образом, обращая смысл этого положения, скажем, что настоящее — это то, в чём присутствие достигает наибольшей степени: максимум возможного присутствия, а не своего абсолюта (когда только настоящее и было бы настоящим, — что и совпадает с позицией презентиста).

Настоящее, прошлое, будущее. Колебание интенсивностей присутствия

Я щёлкаю пальцами. Сейчас мой щелчок пальцами закончился. Не обращая на это внимание, давайте представим, что мой щелчок пальцами, став прошлым, тем не менее, всё ещё продолжается. Так как новое настоящее непрерывно становится прошлым, оно отбрасывается всё дальше и дальше в прошлое, удаляется от присутствия. Я снова щёлкаю пальцами. Чем этот щелчок отличается от первого? Если бы оба и впрямь не существовали, если бы оба канули в небытие? Не было бы ни первого, ни второго: ничего не позволило бы различить их в чистой негативности. И всё же, когда я субъективно обращаюсь к ним посредством воспоминания, я могу рассматривать их как два события.

Иначе говоря, существует структура прошлого, на которую я могу опираться: всё, что проходит, становится прошлым не равномерно, а подчиняется определённому порядку, — а именно одна область расширяющейся Вселенной оказывается старше другой. Если бы всё прошлое было равномерно не-наличным, то всё, чего больше нет, имело бы одинаковый возраст; не существовало бы ни геологических слоёв, ни ископаемых, ни световых лет, ни истории Вселенной: все наши археологические классификации оказались бы совершенно сумасбродными.

Если бы присутствие не накапливалось, — то есть если бы в каждый момент [число] присутствия всегда было бы одинаково, ни больше ни меньше, если бы происходящее в 2010 году не обладало бы большим присутствием, чем-то, что происходило в 1644 году, — то любой момент прошлого был бы столь же присутствующим, сколь любой другой момент прошлого: нам бы остались лишь весьма относительные ресурсы индексикальности, чтобы отличить «сейчас» нашего настоящего от «сейчас» настоящего 1644 года. Именно этого хотел бы этерналист. Но будь так, мы едва бы могли датировать возникновение нашей галактики, формирование Земли или появление первых многоклеточных организмов: все они мгновенное оказались бы друг другу современными. Располагая события во времени, мы не просто восстанавливаем причинную цепь, — мы оцениваем степени присутствия, им присущие. Именно эту идею мы теперь и намерены отстаивать.

Время следует мыслить как объективное условие возможности того, что [силами] некой субъективности события могут быть упорядочены по их относительной степени присутствия. Существование времени свидетельствует о том, что во Вселенной присутствие становится всё более и более значительным и что это присутствие упорядочено: сегодня присутствия больше, чем его было в тысячном году; в тысячном году его было больше, чем пять миллиардов лет назад; а пять миллиардов лет назад его было больше, чем в момент Большого взрыва. С этой точки зрения следует оставаться верным Броду: присутствие во Вселенной не иссякает. Не исчезает, не превращается в небытие. Мы скажем лишь, что оно ослабляется (diminue) по определенному закону.

Кто-либо, пытающийся мыслить время, должен дерзнуть различить и упорядочить прошлое, настоящее и будущее, дабы сохранить за тремя этими понятиями их существование и реальность. Поэтому наша проблема состоит в следующем: если мы намерены мыслить скорее интенсивный порядок, нежели экстенсивное членение времени, то как нам соотнести каждую из трёх модальностей времени (прошлое, настоящее, будущее) с отдельной интенсивностью присутствия, так чтобы ни одна из них не сводилась к другой? Если рассматривать присутствие как переменчивую интенсивность, то появляются три варианта её разбиения: максимальное присутствие, — но никогда не абсолютное, максимальное отсутствие, — которое также не достигает абсолютного небытия, и всё, что может располагаться между этими двумя полюсами максимальной интенсивности (больше или меньше присутствия, больше или меньше отсутствия). Что способно являться в качестве относительно присутствующего и отсутствующего, не являясь ни «тем, что является наиболее присутствующим», ни «тем, что является наиболее отсутствующим»? Только прошлое, как нам представляется, способно выполнять эту роль: прошлое относительно присутствует (и [с каждым мгновением] присутствует всё меньше и меньше). И так как мы исходили из того, что настоящее не является абсолютным и исключительным присутствием, — тем не менее является первым присутствием, максимальным присутствием, — то нам остаётся только определить будущее. Будущее — «самое большее из всевозможных отсутствие».

Этот каскад переопределений переворачивает традиционный порядок модальностей времени. Согласно нашему порядку интенсивности присутствий, настоящее должно стоять на первом месте, поскольку ничто не может быть более присутствующим, чем-то, что присутствует; прошлое занимает второе место, поскольку представляет собой последовательное уменьшение присутствия и, следовательно, увеличение отсутствия; будущее, парадоксальным образом, оказывается последним, будучи [воплощением] максимального отсутствия.

Этот порядок времени может показаться нам совершенно контр-интуитивным. Сказали бы ли мы когда-то, что некое событие сначала является настоящим, затем прошлым, и только потом будущим?

Будущее: максимальное отсутствие

Я моргаю. В будущем моргание ещё никогда не существовало: моргание не могло присутствовать в будущем, характеризующимся максимальным отсутствием. Брод упрекает МакТаггарта в том, что нельзя считать, что «будущность» составляет вполне легитимный предикат для положения дел. Всё, что у будущего есть, — лишь минимальное присутствие. Если бы событие на самом деле было «будущим», это означало бы, что будущее определено, а значит, какая-то часть его бытия существует уже сейчас. Хотя такое событие и считалось бы тем, «что грядёт» («à venir»), в некотором смысле оно было бы уже прошлым, поскольку оно уже зафиксировано. Будучи гибридом будущего (поскольку рассматривается как ещё отсутствующее) и прошлого (поскольку уже обладает относительной степенью присутствия), такое событие можно было бы назвать тем, «что проходит» («à passer»).

Событие, «что проходит», — это событие, которое ещё не произошло. Мы, тем не менее, представляем, будто оно свершается принципиально так же, как прошлое, и при этом помещаем его в поле максимального отсутствия будущего. Однако не следует подобным образом смешивать этот суррогат прошлого, субъективно спроецированный в будущее, с самим будущим, которое остаётся максимально возможным отсутствием и, следовательно, максимально возможной неопределённостью.

Вопреки обычному взгляду, с нашей точки зрения можно сказать, что будущее было ко мне ближе всего в момент моего рождения, когда, — невзирая на то, что я уже был определён историей своей семьи и социальным положением, — я мог стать всем или почти всем: рано умереть, стать знаменитым или остаться неизвестным, быть хорошим или плохим. В момент моей смерти это будущее будет от меня дальше, чем когда-либо: я буду завершён, определён и отягощён тяжёлым прошлым. По мере разрастания прошлого, будущее всё сильнее отдаляется от настоящего, которое становится всё более и более щедрым на определённости.

Будущее, в отличие от прошлого, не является аранжированным процессом (un processus ordonné). Будущее — это неподвижная точка отсчёта, — без протяжённости и с минимальной интенсивностью, — от которой постепенно отслаивается (se décolle) настоящее, представляющее собой пополнение (augmentation) Вселенной определённостями.

Итак, с течением времени мы не приближаемся к будущему — на самом деле мы от него отдаляемся.

Накапливается присутствие, а не отсутствие

Основное следствие, вытекающее из такой концепции времени состоит в том, что теперь настоящее, а не будущее оказывается на передовой (ligne de front) темпоральности.

Если настоящее понимается как максимальная степень присутствия, это означает, что всё сущее действительно начинается с того, что оказывается присутствующим. Падение династии Мин в 1644 году годом ранее не было «тем, что станется» (à venir). Если бы уже в 1643 году можно было предвидеть падение Мин, то предсказуемое падение Мин, — падение «протекающее», — не было бы тем падением, которое произошло в действительности. Но можно утверждать, что сама возможность предвидеть это падение уже в 1643 году была частью самого крушения династии: ослабление, позволявшее предвидеть её конец, в таком случае принадлежит к «падению Мин», которое теперь датируется не только 1644 годом, но и всеми 40-ми. В таком случае падение Мин, — тесно связанное с постепенным ослаблением, — уже является настоящим (présente) в 1643 году.

Быть настоящим по нашему определению — значит обладать максимальным присутствием. Проходит, становится прошлым то, что в этом обладании постепенно теряет: в 1645 году падение Мин уже состоялось, оно уже стало воспоминанием. Однако нынешнее состояние царства полностью пропитано падением Мин, которое произошло вследствие прихода Цин к власти. Падение Мин не покинуло историческое настоящее: Китай 1645 года, конечно же, не вернулся к тому, каким он был до царствования династии Мин. Событие падения произошло, и оно становится «препятствием» для повторного наступления события, шедшего за ним: каждое событие подобным образом «отделяет» событие после него и за ним. И пусть Вселенная, — за вычетом существования живых существ, — не обладает памятью, она всё же вполне обнаруживает существование принципа накопления, который делает последовательным [процесс] появления всего существующего внутри неё.

Моё рождение объективно присутствует в большей мере, нежели падение Мин: между закатом династии Мин и моим рождением прошло три с половиной столетия. Следовательно, все события, произошедшие за это время, присутствовали в большей мере, нежели событие падения китайской династии, — даже если они не имели никакого прямого причинного отношения к истории Азии: все они произошли позже, как бы далеко ни находились от него в пространстве и какова бы ни была их фактическая связь с этим политическим событием. Порядок прошлого — это и есть такой порядок интенсивностей, в силу которого всё, что имело место, оказывается менее присутствующим, чем-то, что следует за ним. Поэтому событие 1644 года становится всё менее присутствующим. В 2011 году присутствия 1644 года стало меньше, чем было в 1724.

Здесь нам и следует разойтись с теоретиками GBUT, которые мыслят полное и реальное присутствие прошлого, не задумываясь о последовательном ослаблении степени присутствия этого прошлого. Всё, что проходит, становится всё менее и менее присутствующим по мере того, как присутствия во Вселенной становится всё больше. Время есть не что иное, как этот феномен; феномен объективного накопления присутствия. Это накопление связано не только, как считают сторонники GBUT, с тем, что новое настоящее добавляется к прошлому, которое продолжает существовать. Не только прошлое продолжает быть (даже если его присутствие ослабевает), но и настоящий момент становится всё более присутствующим. «Сейчас» — это не неподвижный луч, вводящий события в поле присутствия, а всевозрастающая интенсивность, подобная гулу, громкость которого во Вселенной постоянно и непрерывно бы увеличивалась.

То, чем является настоящее/то, что является настоящим

Следовательно, для времени существуют два различных способа локализации: то, чем является настоящее, постепенно удаляется от неопределённого будущего, поскольку настоящее обрастает всё большей степенью присутствия и всё большим числом определённостей; но то, что является настоящим, то есть тот или иной момент настоящего, например мгновение моего рождения, с того момента, как оно возникает, навсегда сохраняет одинаковое расстояние до будущего. Таким образом, моё настоящее всё дальше отдаляется от будущего, поскольку становится всё более определённым. Напротив, мгновение моего рождения, которое в ходе моей жизни погружается в прошлое, имело конкретное будущее в тот момент, когда я родился, и с тех пор сохранило это [собственное] будущее, несмотря на всё последующее. Будь всё иначе, моего рождения уже не существовало бы вовсе: было бы моё детство, претворившееся в мою жизнь, моя жизнь, претворившаяся в мою смерть, моя смерть, претворившаяся в моё потомство и так далее, вплоть до настоящего момента. Иными словами, всё прошлое было бы поглощено настоящим и содержалось бы непосредственно в нём. Впрочем, именно такой риск берёт на себя любая диалектическая мысль о времени как процессе и Aufhebung. Тем не менее каждый момент прошлого сохраняет за собой шанс остаться неразделённым (individué) [с последующим событием], — шанс не оказаться абсолютно поглощённым следующим за ним моментом.

Говорить о моём рождении, до того как я стал тем, кем стал, — значит извлекать это событие из порядка прошлого, то есть лишать его присутствие динамики угасания по отношению к настоящему, и рассматривать его по отношению к будущему, по отношению к тому, чем оно могло стать. Но по отношению к этому нетронутому будущему моё рождение осталось таким, каким и было, — событием, последствия которого, продолжение которого остаются неопределёнными. В этом событии не рождается тот, кем я стал сейчас, — здесь просто рождается человек. Это событие сохраняет за собой неразделённость [с конкретным будущим], оно не выступает моментом некоего исторического процесса.

В порядке времени (но не истории) моё рождение остаётся тем, что оно есть: ещё не имеющим последствий событием, которое навсегда остаётся тем, чем оно предстало в момент своего свершения. С этой точки зрения это событие всё ещё является настоящим. Но относительно классификации, внедряемой вместе с возникновением прошлого, моё рождение оказывается звеном цепи: моментом, который, — от звена к звену, — ведёт к настоящему, к тому, кто я сегодня, — и относительное присутствие этого момента непрерывно уменьшается, а его относительное отсутствие настолько же увеличивается. С этой точки зрения событие проходит.

Всякое прошлое событие, поскольку оно представляет собой сочетание присутствия и отсутствия, располагается между максимальным присутствием (настоящим) и максимальным отсутствием (будущим). Парадоксальным образом оно всё дальше удаляется от настоящего, но остаётся на том же расстоянии от будущего. А то, что мы называем «его будущим», есть не что иное, как мера расстояния, отделявшего его в момент возникновения от максимальной неопределённости.

Можно представить любое событие, являющееся настоящим, как вершину бесконечной стопки листов бумаги. Будущее — это основание, почва, на которой покоится стопка листов. Настоящее — лист, находящийся на самом верху. Всякий раз, когда новый лист накрывает предыдущий, любой «прошлый лист», оказавшийся где-то в середине стопки, удаляется от вершины, которая поднимается всё выше и выше; но расстояние, отделяющее «прошлый лист» от основания, от земли — сколь бы далёкой она ни была, быть может, даже бесконечно далёкой, — никогда не меняется.

Итак, ключ к нашей модели порядка времени заключается в следующем: всякое событие во времени обладает двойной локализацией — по отношению к настоящему (вершине стопки) и по отношению к будущему (основанию стопки, на котором она покоится). Одно и то же событие — например, образование планеты Земля — видит, как настоящее удаляется от него, но остаётся на том же расстоянии от будущего, которое оно имело и которое сохраняет навсегда, став прошлым. Это постоянное отношение к фиксированному будущему, что выступает для него основанием, сохраняет за событием возможность всегда оставаться тем моментом, которым оно было, не стираясь полностью в постоянно обновляющемся настоящем. Если бы у нашей стопки не было основания, то всякое событие можно было бы локализовать лишь по отношению к меняющемуся настоящему: всякое прошлое существовало бы только по отношению к этому настоящему, которое одно лишь обладало бы действительным существованием. Таково настоящее презентиста. Внутри этого настоящего, поглощающего всё произошедшее, мы больше не могли бы обнаружить различия между более и менее далёким прошлым; мы обнаруживали бы лишь вечное мгновение: стопку листов без основания, на которой всякий раз оставался бы только последний по времени лист, тогда как остальные уже успели бы кануть в небытие.

Структура прошлого/структура времени

Двойная локализация события в нашей модели, напротив, предполагает различение структуры прошлого и структуры времени.

Структура времени — это структура, которая начинается от максимального отсутствия (от основания) и заканчивается максимальным присутствием (вершиной): с течением времени присутствия накапливаются, и стопка становится всё выше, подобно тому как Вселенная приобретает всё больше присутствия. Что же касается структуры прошлого, то это структура, в силу которой каждое событие обладает всё меньшей степенью присутствия по отношению к настоящему.

Во времени всё является настоящим, и всё движется к всё большей степени присутствия, удаляясь от будущего, которое лежит в основании этого накопления. В прошлом каждое событие отступает к всё меньшей относительной степени присутствия.

Предметом структуры времени выступает настоящее как таковое: настоящий момент, который становится всё более настоящим (он находится на вершине). В структуре прошлого — то, что было настоящим: каждый отдельный момент, который остаётся неподвижным, тогда как настоящее удаляется от него (этот момент оказывается на определённом уровне нашей стопки).

Таким образом, всякое происходящее событие находится одновременно во времени и в прошлом. Поэтому любое событие можно схватить посредством двух временных движений: то, (в) чем является настоящее, движется вперёд и непрерывно наращивает своё присутствие; то, что является настоящим, — [присутствующим], — отступает, поскольку постоянно меняющееся настоящее удаляется от него. Недостаток презентизма состоит в том, что он приписывает существование только тому, (в) чем является настоящее: форме, содержание которой отбрасывается в небытие, как только она проходит; недостаток этернализма — в том, что он приписывает существование только тому, что есть, было или будет настоящим: равнозначным содержаниям, ни одно из которых не обладает привилегированной формой. У этерналиста есть только структура прошлого, но нет структуры времени; у презентиста есть структура времени, но нет структуры прошлого.

Однако всё становится в двух смыслах. В структуре времени каждая сущность — в том числе эта окаменелость, этот труп и т. д. — движется вперёд и становится всё более присутствующей. В структуре прошлого определённое состояние этого организма проходит и удаляется от настоящего; оно постепенно оказывается погребено под всё большим числом последовательных состояний самого себя.

Всякий временной объект бежит вперёд постольку, поскольку явлен в настоящем, и назад — постольку, поскольку он представлен прошлым (Tout objet temporel fuit vers l’avant en tant qu’il est au présent, vers l’arrière en tant qu’il est au passé). То, чем я являюсь, не перестаёт становиться всё более присутствующим; каждое из моих состояний, напротив, становится всё менее присутствующим. Время — это одновременно то, что усиливает моё присутствие, и то, что упорядочивает, постепенно ослабляя, различные состояния моего присутствия, то есть моё прошлое.

Заключение

Если мы стремимся мыслить только время, то унаследованные от феноменологии модели или те, что вдохновлены гегелевской диалектикой, нам не помогут: первые мыслят слишком мало, ограничиваясь модусами сознания времени и субъективным конституированием временных объектов; вторые мыслят слишком много, рассматривая время как выражение бесконечной подвижности становления и работы негативного.

Поэтому многие обращаются к аналитической традиции, чтобы мыслить объективное время в его собственном масштабе; однако, разрываясь между презентизмом, эternalизмом и GBUT, она так и не мыслит время во всей полноте: время мыслится лишь частично — через споры о существовании тех или иных его частей, его модальностей, посредством расчленения его на столько-то протяжённых частей, реальных или иллюзорных.

По-видимому, мыслить именно время и всю полноту его проявлений означает отказаться от этих экстенсивных разбиений на прошлое, настоящее и будущее, дабы понять время как градиент (l’ordre de variation des intensités) присутствия всех событий.

Предлагаемая нами модель другого порядка времени тем самым порывает с интуитивным, но несостоятельным представлением, согласно которому время шло бы из прошлого в будущее, проходя через настоящее. Наш интенсивный порядок совершенно иной: настоящее первично, поскольку представляет собой максимальную интенсивность присутствия; прошлое, являющееся вторичной структурой внутри самой структуры времени, представляет собой последовательность событий, расположенных по степени слабости их присутствия; будущее, наконец, являющееся основанием, а не горизонтом времени, соответствует максимально возможному отсутствию.

Теперь мы можем представить себе ответ на вопрос, неразрешимый для сторонников нынешней GBUT: является ли «сейчас» сейчас? «Сейчас» настоящего — это попросту то «сейчас», которое обладает максимально возможной интенсивностью присутствия, а «сейчас» вчерашнего дня является прошлым [этого] «сейчас», ибо существуют объективно более интенсивные «сейчас», более присутствующие «сейчас», чем оно.

Интенсификация времени должна позволить мыслить его в надлежащем масштабе. То есть не слишком широко, растворяя его в вечном, и не слишком узко, сводя его к той или иной из его модальностей. Теперь мы сможем надеяться мыслить время точно. И именно время.

Переведено для phil’eausophie: https://t.me/phileausophie