«Упражнение в памяти» — гибридный текст художницы и писательницы Лиды Ильиной, в котором синтезируются жанры лирических мемуаров, документального письма, поэтического эссе и автотеории. Текст был создан в рамках курса Галины Рымбу «Писать себя: литература памяти и лирические нарративы».

В своей художественной практике Лида Ильина работает со звуком, архивными фрагментами и экспериментальными книжными форматами, исследуя и подвергая критическому пересмотру доминирующие представления о времени, пространстве и способах существования, сформированные капиталистическими и колониальными структурами. Наряду с индивидуальной практикой она сотрудничает с художниками и авторами текстов, а также участвует в редакторских и кураторских проектах в области звукового и медиаискусства.

Комментарий авторки к публикации:

Это текст о матери моего отца. В нем намеренно много повторов одних и тех же слов и фраз. Так я хотела передать навязчивые повторяющиеся воспоминания или образы, преследующие годами.

Бабушка была сибирской эстонкой, из семьи переехавших по Столыпиной реформе. Текст открывается моей попыткой вспомнить сето песню, записанную (во время экспедиции исследователь: ницами из Тарту) в местах, где она родилась и жила. В конце я цитирую ее по книге «Песни сибирских сето».

Попытка проследить историю семьи началась с архивного запроса: я хотела выяснить, были ли среди моих родственников люди, подвергшиеся репрессиям. Поиск не дал результатов, но привел меня к работе с архивными материалами, благодаря которой я впервые узнала об истории трудовой армии. История собственной семьи при этом во многом оставалась закрытой.

К моменту работы над этим текстом я уже жила за пределами России и поэтому во многом опираюсь на семейные воспоминания и записи, которые успела сделать со слов родственников.

УПРАЖНЕНИЕ В ПАМЯТИ

0

Упражнение в памяти:

Счастлив, кто дома останется
….       ….       ….       ….
А мне молоденькой девчонке
….       ….       лес     ….      
….       ….       ….       ….
….       ….       ….       ….
….       ….       ….       ….
И не умею … 

—------- — - —  — . .   .

1

Возникло пустое время. День принадлежал только мне. Дрожит воздух, размягченный, влажный. Точки воды остановились не доходя до земли. Мягкими поцелуями налипают на лицо и руки. Стучит трамвай, заваливается на бок, огибая площадь бывшего овощного рынка проткнутого колонной — напоминание о наказании поправшего привилегии, данные городом. Мостовая вибрирует, задирается булыжниками, осаживает перепадами. Не дает смотреть по сторонам, напоминает о не-местности.

Почему каждый раз кажется, что это последний? Потому что все поднятое из земли свозили в подвалы, прятали в стеклянные саркофаги за тысячи километров. Оставалось брать настоящее, распределенное по талонам, квотам, рейтингам и переносить с собой оставшийся — даже после сытости — голод недостачи. Тайга, которой ты дышала, висела в русском музее, где-то рядом с репинским многоголовьем парламента, над которым нависала шапка самодержавия. Под этой тяжестью скоро снова рухнет тайга, а твои родители упадут на колени. Твоя судьба согнется под научным градусом кирзачей и потечет силком вывернутой рекой.

Почему каждый раз кажется, что это последний? Потому что моя река тоже сломана. Потому что габитус терялся в поисках своей уместности, вырванный со вспаханной твоими руками земли. Мои поворотики реки. Я проскочила мышью в пустоту между осыпавшейся старой кладкой, не оглядываясь. Меня здесь никогда не должно было быть, но я настырно появлялась.

Дрожит вода в тонких каналах. Дрожат фасады, оставленные оболочкой, чтобы привлекать спокойным и уверенным в своей безопасности сном.

Отведи глаза. 

Почему каждый раз кажется, что это будет последний. Когда страх делать обратный отсчет еще не настиг, я открываю калитку. Три шага вперед, три ступеньки, дверь тонкая, деревянная, номинальная, с огромными щелями, два шага, дверь утепленная, сначала сопротивляется, но всегда поддается, сопровождается разгерметизацией другого измерения, резкая прохлада после духоты, еще три шага по темному коридору, и вот ты.  

Смотришь на меня.

По всему городу, по всей стране на стенах мелькало черно-белое «J’existe». Уловка артистического антрепренерства добавляла горечи тому, что уже и так застряло комом в горле. Мир забавлялся тем, как близкое становилось далеким (если перевернуть бинокль). Какое заклинание и на каком языке надо произнести, чтобы «я существую» стало услышанным и обладало такой же силой факта, как-то, что никак никак никак нельзя простить мировой долг, выданный из того, что было отнято силой. Никак никак никак нельзя разбавлять чистоту, которой никогда не было. Никак никак никак нельзя амнистировать посмертно без обратных доказательств, что государство ошиблось. Вспомнила, как бегала за матерью из комнаты в комнату, она отворачивалась, не давала посмотреть ей в глаза, когда я пыталась узнать, почему она была права, а я нет.

Посмотри же на меня.

Я приближалась к своей цели. Глаз снова оцарапало выбитым на мостках у входа словом «rahu». Невидимый «мир» — единый и неделимый, которого, возможно, никогда не было, пока не произошло великое возрождение.

Отведи глаза.

2


Я отказываюсь от буклета. Лень читать сопроводительные тексты. Не хочу добывать полезное и узнавать что значит кубок, что за слова повисли в воздухе, кто стоит слева на коленях. Хочу остаться незнайкой. Хочу нырнуть без подготовки.

Мне нужны глубина и дали, в которых где-то, где меня уже нет, можно встретиться с тем, что еще не представимо. Пусть будет июльский закатный зеленый, застрявший в черемухе желтками. Пусть будет кобальт, который прыжком выталкивает в необратимый твердый асфальт, открывшись уязвимостью. Пусть будет согретый руками пергаментный белый, прохладный белый в тени стен дома, белый, застрявший в складках и теперь тоже настигнутый судьбой, мертвенный белый выписанного мрамора, утопленного в глубину выписанной ниши, белый белесого горизонта, уводящего в даль, загороженную пальмой, горой, церковной башней, сгустком города.

Глаза пьют цвет и не могут оторваться

Нужно больше, нужно оживить, нужно схлестнуть все цвета, обитающие в этом полумраке

Цвета — избыточно живые, обещающие продолжение жизни всем сопричастным

Цвета, подсвеченные лампами, спрятанные за стеклом бронированного саркофага

Цвета, рассеченные на фигуры витражных окон, оживленные утренним светом

Пусть вместе с моими движениями глаз и тела отражения спрятанного внутри сталкиваются с отражениями проникающего снаружи и выбрасывают все новые и новые плоскости — временные союзы и схватки

За стеклом золотые нити разрезают тонким, они впадают в тела, поглощающие, желающие, дышащие, покорные, сосредоточенные, ждущие своего часа

Рядом со мной вспыхивают и гаснут головы, подсвеченные мобильными телефонами

Я хочу пересчитать все монеты, усилившие сияние алтаря. Сколько на них крови? Я смотрю на людей и вижу — налоги 55 процентов. Как ты выживаешь? А как ты выживаешь? А ты как выживаешь? Эти места еще помнят все схватки и временные союзы?

Я встречаю отражение чужого взгляда, не видящего меня, занятого поиском отгадки, или так же как я пьющего цвета

Внимательным охранником за мной следует засвет на стекле, забирающий свою долю — налог на присутствие и причастность, привилегия города

Я хочу и не могу охватить все одним взглядом
Засвет двигается за мной, вцепившись в мой глаз
Возвращает в тело

На левом обороте ангел, пропитанные кровью синеватые крылья, он отделен раскрытой створкой, но весть снова и снова доходит

Тонкий стебелек лилии уже в руках

Ты только потом смогла узнать, как туда попала

Я не помню, говорила ли ты при мне сама или пересказывали за тебя

Что были списки, и в них была чья-то дочь, вместо нее вписали тебя, так ты оказалась в Тагиллаге

Но дома его называли трудармией и гордились твоим подвигом

На правом обороте она, снова одна дома, снова не готова, все повторяется раз за разом, покорно, печально, не готова, и никого больше рядом

Ты оказалась одна

На всех фотографиях я узнаю глаза, которые вот-вот заплачут, потому что видела их много раз в зеркале

Я хотела разгадать тебя и искала твою тайну повсюду

Полный рентген тела, химический анализ пигментов и связующих, рентгенографическое исследование, инфракрасная рефлектография, ультрафиолетовая флуоресценция, радиоуглеродный анализ

Доказательная база: поиск, списки, ксерокопия, заметка, пересказ, комментарий, конспект, сноски и ссылки

25 Там же. Д. 446. Л. 3-5. 27 ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 80. Л. 3, 6, 7. 28 НТФ ГАСО. Ф. Р-229. Оп. 1. Д. 438. Л. 29, 30. 29 Там же. Д. 449. Л. 112, 112об. 30 Там же. Д. 608. Л. 2об. 31 Там же. Л. 3. 33 Там же. Л. 6. 34 Там же. Д. 492. Л. 66, 67. 35 Там же. Д. 509. Л. 35об. 36 Там же. Д. 610. Л. 11, 16, 23, 63, 96; Д. 651. Л. 40, 40об.; Д. 652. Л. 148, 176, 190; Д. 807. Л. 35. 38 См.: ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1-доп. Д. 226. Разд. 3. Л. 2об.-60. 40 Там же. Д. 737. Л. 3-4; Д. 789. Л. 45. 41 Там же. Д. 653. Л. 1; Д. 807. Л. 35. 42 См.: ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1-доп. Д. 2784. Л. 1, 3; Земсков В. Н. Заключенные, спецпоселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные. С. 152; ГАРФ. Там же. Л. 17, 18. 44 Подсчитано по НТФ ГАСО. Ф. Р-229. 45 См.: ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 68. Л. 11, 13-15, 44, 48, 51, 54.

Топологическая работа методом перебора, спутниковые снимки, гугл карты

Ортогональная сетка, диагональная сетка, сетка третей, динамическая симметрия, фрактальная структура, замощение, радиальная композиция

Таймлайн, с обоснованием где начинается и когда будем считать законченным

Вот загадка: что ты нагадала такого, что потом тихо плакала в углу?

Оставаться на стороне ясности, добиваться прозрачности материала

Не останавливаться

Пересчитать все головы, бусины, плоды деревьев

Ты наотрез отказывалась говорить о военных годах, а когда выпивала столько, что еще могла молчать, но уже не могла сдержаться, плакала и звала Аню

Сквозь засвет между рядов тополей она приходила к тебе пешком, в гости, из соседней деревни, где ты родилась. И после того, как она исчезла, ты продолжала смотреть в ту сторону, ждать ее на скамейке у дома. Точка за точкой соединять фрагменты в целое тройным нулем

Сгребать крошки

Прятать на виду Als Ich Can

Вот еще загадки: кто был ее отцом? Кто нес твои секреты вместе с тобой?

Анализ напряжения лицевых мышц, чтобы разгадать что поют ангелы

Опись драгоценностей, список узоров на плитках, genera plantarum

Мой глаз силится разглядеть, но падает в черноту наследственного беспамятства

В этой темной колыбели, где больше не потревожат и право на забвение больше не нарушается, ты наконец-то отдыхаешь

—------- — - —  — . .   .

3

Спускаюсь на уровень земли. Слишком рано выходить наружу. Сажусь на стул, чтобы свериться с картой. Слышу голоса справа. Еле сдерживаемая обида и злость — в ответ тихое, короткое, еле слышное несогласие (шепотом). Он повторяет несколько раз вопрос, она молчит. На потолке порталы в темноту неба — в их окружность вписаны золотые звезды. Аккуратным ритмом они раскиданны по всему пространству крыши. Я отвожу глаза. Он снова повторяет вопрос. Он хочет посмотреть ей в глаза. Она отворачивается. Позади усиливается гул — день набирает обороты. Резкий скрип стула. Он быстро идет в сторону выхода. Я поворачиваюсь всем телом в ее сторону. Она сидит еще немного, встает и тоже уходит. Мне тоже пора.

4

Следовать за ней было передышкой, своего рода разрешением оставить на завтра неразрешенные тяжести. С момента пробуждения я еще не произнесла ни слова. Я могла продолжать молчать, уже не оставаясь только наедине с собой. Я смотрела ей в спину, скреблась в непроницаемую анонимность другого. Дистанция между нами сокращалась, я смогла разглядеть ниточки седых волос в прическе, трещинки на ручках сумки, следы от разнашиваемой обуви. Я шла слишком близко, но с каждым сокращением дистанции, с каждой добавляющейся деталью, тайна усиливалась и она становилась все дальше и дальше от меня.

Мы несли свои тяжести по отдельности. Я наступала на ее следы. Я не могла протянуть ей руку. Догнать, заглянуть в лицо, спросить: как ты, чем помочь, ты поможешь мне? Невозможные углы обратной перспективы общественного договора. Когда ты грустила, я еще не умела задавать вопросы, я садилась рядом на пол и держала тебя за руку, крутила кольцо на твоем пальце, твоя ладонь была всегда сухой и теплой, мне так хотелось спрятать в нее лицо и засмеяться.

Я могу, распознав лицо, найти ее инстаграм аккаунт. Но что скажут эти фотографии с отдыха, фото еды, застывшее в модном сейчас ракурсе лицо, следы жизни, прожитой на треть. Я пытаюсь удержать воспоминание о семейной фотографии, на которой впоследствии смогла узнать только тебя. Почему на каждой фотографии у тебя такие грустные глаза? Мы продолжали идти.

В переулке она делает резкий поворот и заходит во внутренний двор-клойстер. Садик разнотравья, игра в аптечку, по центру солнечные часы. Над центральной аркой внутреннего фасада бюст, глаза смотрят вверх, лоб гармошкой, под ним рельеф Labore et constantia. Я тоже должна была по-товарищески разделять монотонные будни повседневного труда. Так верили и научили верить. Мой габитус, мои поворотики реки. Это вы перенесли с одной земли на другую через дни тяжелой дороги в никуда? Или это она несла вас, ваша вера в то, что неутомимый труд обернется благосостоянием? При переселении, поборов корни трав и деревьев, свернув земле шею и порезав ее на части, смогли выходить, в надежде что сейчас, вот, вот, сейчас, сейчас это станет возможно. Мои поворотики реки, мой габитус искривились под тяжестью веры, переданной по наследству.

Labore et constantia должен был освободить от страха греха и позора (в семье суеверного секуляризованного христианства). После возвращения, после тех лет, которые ты хотела бы забыть, ты знала что надо делать: все, что делали до тебя. Но при всей (видимой) понятности пути, оставалось будущее, к которому надо было прибавить восемь детей, а дальше (спустя годы) регулярно прибавлять внуков. Колода карт не знала отдыха, особенно на седьмой день нового года. Если покойника проводить неправильно, он будет приходить домой. Ты научила дочерей, они научили мою сестру. Она помогала тебе не найти дорогу домой. Вместе с отцом мы посадили у могилы Ани дерево (чтобы мы могли касаться друг друга). Ее ладони были такие же сухие и теплые, как у тебя, как у отца.

Мы в той части, где город начертила необходимость, постепенно разворачивающаяся вдаль. Ломаные линии улиц всегда были удобными для восстаний и для ухода от облав. Мы выходим к городской площади — на ней взрывалось терпение, а сейчас здесь одинокое отчаяние или социальная инженерия, выведенная из сонного паралича, прорезает толпы туристов автомобилем. Когда я была рядом, я ночевала в твоей спальне, спала в кровати напротив. Однажды ты кричала во сне, кто-то отнимал у тебя что-то, ты уговаривала, плакала и повторяла одно и то же. Я проснулась и забыла как дышать. Я никогда не видела тебя такой напуганной. Однажды я позвонила маме на работу, сказав что на лестничной клетке у соседской двери напротив стоят какие-то сумки. У меня тряслись руки. Кто-то объяснил потом: если бы это действительно был теракт, то они были бы внизу, а не на девятом этаже. Сегодня все обошлось.

Мы заходим в кафе. На рубашке официанта вышиты мои инициалы. Низкий потолок. Она сидит слева, я не смотрю на нее, но вижу каждое ее микродвижение. Свое огорчение она прятала и от себя. Меня тянуло окунуть палец в ее рану. Ты говорила, что боишься Сталина, хотя он уже умер. Ты наотрез отказывалась говорить о военных годах. Твое нежелание рассказывать только усиливало мой голод. Аппетит преследователя нарастает, я не хочу расставаться. Вместе с заказом я сразу прошу чек, чтобы успеть выскочить следом. 

Мы идем дальше. Она заходит в магазин, быстро обходит рейлы с одеждой, отбивая вешалки как счеты. Возможно ложное воспоминание: ты рассказывала мне, что когда был твой черед пасти скот, ты (пока родители не видят) задирала юбку повыше — показать ноги. Когда я пытаюсь это представить, я не вижу лица, я не могу представить тебя юной. Когда мы встретились, в твое лицо уже вросли скорбь и горе. Это не ложное воспоминание, но подкрепленное недавно пересмотренными фотографиями.

—------- — - —  — . .   .

Она иногда оглядывалась, а я оставалась вне ее поля зрения. Ноги устали от долгой ходьбы, но меня ободрял мой успех преследователя. Мы ушли из центра города. Интересно, где мы расстанемся и как?

Вот несколько фактов, которые просто будут стоять рядом. Между ними нет никакой прямой связи. Я просто перечислю их тут друг за другом.

Очередная волна репрессий пришлась на первые военные годы. Стало меньше расстрелов. Давали ИТЛ на 5, 8, 10, 15 лет.

Как правило, забирали родственников тех, кто были репрессированы, по заранее составленным спискам.

Я не знаю когда и при каких обстоятельствах умер мой прадед.

В списках репрессированных по Красноярскому краю я находила однофамильцев. Редкое явление: одна запись сопровождалась фотографией. «Вылитый дядя Миша, только с усами», — сказала мама, когда я показала ей фото.

Одна моя двоюродная сестра была очень похожа на свою тетю.

Твои дети повторяли: она служила под Тагилом в трудармии.

<…> Подвергались принудительному трудоустройству в основном иностранные граждане, которые были этническими немцами, финнами, румынами, венграми, итальянцами. Однако, были и советские граждане-уголовники: русские, украинцы, эстонцы, латыши, литовцы[4]. <…>

Ты не была уголовницей.

<…> В СССР и в Российской Федерации граждане, работавшие в «трудовых батальонах», считаются ветеранами Великой Отечественной войны, а точнее — участниками трудового фронта <…>. Они пользуются такими же льготами, как и граждане, трудившиеся в годы ВОВ в родных колхозах, не относясь к категории жертв политических репрессий.<…>

Ложное воспоминание о том, как для тебя началась война: ты бежишь, укрываясь от града чемоданом, потемнело как ночью, ветер задирает платье. Ложный факт от тебя: если я проглочу иголку, она дойдет до сердца и я умру.

Мы шли по полупустой узкой улице вдоль канала. Она шла быстро, быстрее, чем я с моей рассеянной походкой туриста. Я хотела остановиться, чтобы мы посмотрели на воду. Она прошла мимо не глядя. Из бара «Worlds End» слышно, как трещит гитара.  Когда я отвлеклась на карту и подняла глаза снова, она уже исчезала. Я услышала щелчок калитки. Дом выходил окнами на воду. Плакали чайки. Им подпевали дети. Мне оставалось только идти в сторону вокзала. Через дорогу на соседнем мосту я увидела себя три часа назад. Я шла, смотря в пустоту, споткнулась о камень мостовой. На кого я смотрела?

Вот факт: ты неделю умирала.

Вот факт: когда я приехала увидеть тебя перед скорой смертью, ты отвернулась, чтобы не смотреть мне в глаза.

Вот факт: я избегала встречи с тобой последние полтора года потому, что боялась увидеть, как ты изменилась после частичного паралича. После помутнения сознания. После того, как упала и потеряла несколько зубов. После того, как отказывалась есть и похудела так, что глаза ввалились в череп и появились скулы. А в этой семье все круглые, наливные, широкобедрые, чтобы рожать рожать и рожать, и работать работать работать. И скулы появляются только после истощения, после долгой работы тела. Когда душа больше не хочет есть. 

Вот факт: я горжусь твоим решением не смотреть в глаза трусу, я этому радуюсь и люблю тебя ещё больше.

Вот факт: в грузовике с гробом сидела моя сестра. Она держала крышку гроба так, как будто это была твоя ладонь, как будто вы ехали навестить близких. Где-то на середине дороги за гробом побежали две собаки, они покусывали друг друга за бока, подпрыгивали, а замечая, что отстают от нас, бежали быстрее, петляя, обгоняя друг друга.

Вот факт: это были ты и твой сын. Вы радовались, что снова встретились после разлуки.

Вот факт: 19.01.1922—16.11.2012.

Вот факт: вот факт: вот факт. На на на бери, верь тому что дают!

Вот факт: Rejection of archives enquiry.

Dear L. I.,

You have submitted an enquiry to The National Archives of Estonia (L.G., 05.02.2024 21:54).

We cannot answer to your query because the data entered by you is insufficient. Please refine your enquiry or send in additional information.

Archives are mainly based on geographic principles, therefore, the most important is to indicate the place of birth and residence (city, county, manor, village, town) of the person. Without knowing this information it is not possible to search additional data from the archives. It is also necessary to indicate names and birth dates of the persons.

National Archives of Estonia does not offer a comprehensive genealogical research service. All the main genealogical sources are available in portal Saaga.

H. T.
Rahvusarhiiv
Nooruse 3, 50411 Tartu

Вот факт: As my father told me, my great grandparents moved from Estonia to Siberia, Krasnoyarsk krai in the times of the Stolypin agrarian reforms.

The only information I have at this moment is their names. My great-grandfather name: F. A. (Ф. А.). My great-grandmother name: F. M. (Ф. М.). I don’t know her maiden name. Their daughter, my grandmother: F. A. (Ф. А. А.) was born 19.01.1922 in Krasnoyarsk krai, Partizanskoe or Khaydak, her birth certificate was lost. She was orthodox. I also know that they were Setu. My grandmother spoke Setu at home with her daughters.

Вот факт: мне говорили «все сгорело в пожаре» / «никто не помнит уже» / «кто это на фото рядом с ней? Я уже и не знаю» / «она забрала все фотографии и документы и скрывает их потому что боится?» — «чего боится?» — «возможна она что-то задумала и не говорит».

Вот факт: одна из твоих дочерей хотела тайком продать кусок дикой земли, доставшейся тебе после раздела колхоза. Оказалось, что она должна получить согласие других детей, которые были тоже наследниками. Их на тот момент осталось трое.

Вот факт: у тебя была медаль за участие в войне.

Вот факт: я знала каждую вещь в твоем комоде, все вздохи, улыбки, складки, волосы, ногти, пальцы, галоши, конфеты в кармане, бинты от варикоза и как ты их наматывала на ноги по утрам, когда ты грела поясницу у печки, какой платок праздничный, а какой на каждый день, рецепт пирога, как вычесать шерсть, где твоя прялка и в каком месте палец прилипает сильнее всего от слоев жира с овечьей шерсти, где твоя колода карт, на какой полке кладовки горох, сколько бусин на твоем единственном ожерелье, чья шуба висит в шкафу, когда ты кормишь кур, кто твой любимый ребенок, как выглядел твой дом, в котором ты вырастила одна 8 детей, когда приятнее сидеть у дома и смотреть на горы, что ты сделаешь с черемухой, куда пойдет малина, как ты приготовишь карасей, я знала все все все потому что ходила по пятам, я знала тебя в настоящем времени, но я ничего ничего ничего не знала про то, кем ты была.

Вот факт: я не помню, чтобы рассказывала ты сама, но история, если срезать все голоски, выпрыгнувшие из горлышек твоих детей в разные годы, то получится такой сухоцвет: твоя баба / мама / мамка, ей было 19, попала в списки тех, кто должен был пойти в трудармию. Тебя не должно было там быть, но та / тот / те, кто их исполняли / составляли, увидели / узнали, что там / свою дочь / была их дочь, и вместо нее вписали нашу маму / ее / бабу / мамку. Она была под Тагилом. А потом вернулась уже с ребенком / с Анкой, с мужем / с Васей / с папой. Но он прожил недолго и умер от ран / от контузии / он служит и умер от осложнений.

Вот факт: я уже рассказала, но я расскажу ещё, и ещё, и ещё, пока мой голос, твой голос просит говорить, пока голоса тех, кто страдал, слышны, а слышны они еще очень долго после смерти.

Вот факт: как женщину, которая смотрит утром на себя в зеркало, которая говорит сама с собой, как тайно влюбленную, как мечтающую о красивой вещи, которая будет только твоей, как желанную и видящую желание в глазах говорящего с тобой, как смертельно напуганную пустотой вместо будущего, как в тишине, пока все спят, спрятанную в руках матери, которая целовала тебя, поддерживая твою хрупкую голову, как обнимающую своих детей, которые роились вокруг — только так я тебя представляю.

Вот факт: больше, чем тебя, я любила отца, больше, чем отца, я любила тебя. Когда вы были вдвоем, все исчезали.

Вот факт: последний раз я увидела вас вместе бегущими за грузовиком с твоим гробом. Воздух был весел. Вы были с нами, но мы перестали существовать.

Находится в—------- — - —  — . .  . . .   .             .                                 .           .

Та —------- — - —  — . .   .

Нет данных по—------- — - —  — . .   .

Лодка с туристами сделала остановку. Между домами, как теннисный мячик, прыгал голос гида. День заканчивался. Тридцать лет назад, шесть тысяч километров и пять часов тому у высокого забора стоит скамейка. Я приду к тебе. Мы не будем говорить. Вот скамейка. Перед нами будет высохшая канава, дорога, полоски высоких кустов картофеля с белыми цветками, линия домов, едва видный волос дороги, снова линия домов, снова полоски картофеля, за ними высокие светлые леса, а за ними холмы и горы. Свет становился чем дальше, тем белее, превращаясь в ничто.

5

Счастлив, кто дома остается,
тот будет с парнями дружить.
А я молоденька девчонка
иду на Ману лес сплавлять

Каков* с меня еще сплавщица,
когда всего шестнадцать лет.
Багра в руках я не держала
и не умею молевать.

Sjoo om jo innevananō! **     

* у Сето, как и у эстонцев нет деления на мужской и женский род. Моя бабушка тоже могла сказать про себя “я пошел / я сделал”. Интересно, она переводила, все что хотела сказать, или думала Сето структурами на русском?

** это / эта. . . есть / является. . . уже / ведь / же. . . старинное, давнее, из прежних времён.