Антидот от глупости для вечно и никогда не присутствующего ума

Мэтью О’Коннелл

Смотреть на наш нынешний момент и оценивать его можно мириадами способов, и лучшие из них питаются твёрдой приверженностью мышлению за пределами одержимостей и отвращений нашей эпохи и их самых горластых глашатаев. Здесь уместен термин «линза», который в последнее время вышел из академии и обосновался в общем сознании. Тем самым он продвинул позиционную установку, растёкшуюся по всё новым областям человеческой жизни и породившую крайне избирательные версии реальности, курируемые алгоритмами и продвигаемые самыми голосистыми элитами по обе стороны политического прохода. Одновременно политика идентичности всё никак не уйдёт со сцены, оставаясь политикой по умолчанию. И всё это — на фоне того, как гипериндивидуализм поздней современности упирается в общий упадок Запада и его уже мёртвую фантазию о конце истории и неизбежности прогресса. Бессознательным защитным механизмом обществ, укоренённых в двухпартийных государствах, перед лицом скорости перемен и упадка стало отступление в разделение и идеологически оформленные анклавы хороших и плохих, злых и святых, со всеми скрытыми выгодами и тёмной изнанкой, питаемой попурри из обид.

Правые оплакивают утрату мира, которого больше нет, и воображаемых уверенностей, которые этот мир давал, продолжая при этом желать своей экономической привилегии автономии от остального мира людей и других животных. Левые работают над тем, чтобы отвлечь себя от вызовов, брошенных их ключевой аксиоме «прогресс, прогресс, прогресс»: зацикливаются на деталях, играют в языковые игры и ведут мелкие бои в убеждении, что утопическое будущее принадлежит именно им. И те и другие делают это, игнорируя вопли о масштабных переменах со стороны более широкого общества, для которого разделяющие бренды политики идентичности не годятся. Нигде это напряжение не видно так ярко, как в Соединённых Штатах, но и их кузен по ту сторону лужи не слишком блестяще справляется с ветрами перемен, а версии той же дисфункции обнаруживаются во многих высокоразвитых западных странах. По мере того как старые политические и идеологические разделения рушатся, мир, возможно, полезнее различать не по самым голосистым идеологам в социальных сетях, подкармливающим возбуждение доходной обидой для своей стороны, а по тем, кто привержен мышлению за пределами разделяющего захвата и цифрового вознесения. Нашему миру нужно от нас куда больше, чем мы сейчас близки дать, а сила наших локальных форм коллективной глупости толкает нас ровно в неверном направлении.

Этот пост не о глобальной политике, не о национальной и даже не о культурных войнах. Он о необходимости уйти от бездумной приверженности групповым идентичностям, от идеологического захвата и антиинтеллектуализма и задействовать ту часть практикующей жизни, которая противостоит avidya. Сами линзы, конечно, не проблема. Проблема — интеллектуальный класс, который торгует их эпистемическим распространением на службе этим трём искажённым целям. Те, кто учит множественности вещей, ценности недооценённого или предъявляет нарушения принятых норм, в идеале преподавали бы такие прозрения ответственно, а не индоктринировали, захватывали и использовали. Линзы, в конце концов, — симптом того богатства способов, которыми мы воспринимаем и истолковываем окружающий мир, и их множественность стоит принимать как стартовую площадку для входа в богатство интеллектуальных и перцептивных материалов, к которым причастен наш вид, а не как идеологическое деление мира на очередной воображаемый ландшафт хороших и плохих. В таком обеднённом употреблении линзами торгуют как морально иерархизированными, а принимают их как черты групповой идентичности и принадлежности к партизанским моральным делам. Так они мутируют в зашоренные формы восприятия и чувствования вместо интеллектуального роста и тормозят способность своих носителей расти как мыслителям и воспринимающим.

Увиденные в контексте Великого Пира, линзы подобны столовым приборам: базовый инструмент для работы с интеллектуальными материалами, для культивирования прозрений и возможностей практиковать взгляд из многих мест. В то же время линзы симптоматичны для потребительских, персонально подогнанных реальностей, которые представляют собой точку встречи политики идентичности как реакционной политики и гиперреального состояния онлайн-культуры с её выделкой линз на службе утопиям и антиутопиям. В этом они, с одной стороны, открывают возможности для обмана и захвата, с другой — возможности культивировать интеллект на службе нашей широкой интеллектуальной истории и множеству предков, которые были до нас. Тем самым они представляют раскол между возможностью мудрости как открытой, вдумчивой множественности и невежеством как интеллектуальным рабством, конформизмом и заточением.

Парадокс, в котором мы сейчас оказались, — это парадокс нескончаемого потока информации, данных и лёгких ответов в сочетании с растущей неспособностью широкой публики мыслить, оценивать и учиться за пределами лозунгов и попугайского повторения чужой мысли; и интеллектуального класса, который во многом переписал свою способность мыслить критически на идеологический конформизм из страха потерять работу и разрушить статус. Их поддерживают паразитические элементы: мошенники, агитаторы и хулиганы, подначивающие саморазрушительные побуждения или желание толкнуть обиду в сторону революции. В этом сценарии выход из той каши, в которой мы сидим, предложат явно не интеллектуалы с партбилетом, особенно когда многие из них сами вносят вклад в глупость «движения „не думай“» с его требованием держаться идеологических лозунгов, иначе… Заметнее всего это онлайн, особенно в бездне социальных сетей, но то же самое присутствует и в культурной продукции стареющих богов телевидения, печатной прессы, ведущих новостей, вялых политических дебатов и прогорклых ток-шоу.

Практикующая жизнь

Упоминание всего этого в контексте практикующей жизни служит тому, чтобы напомнить себе: от более широкой социальной реальности, в которой мы расположены, нам не сбежать. Доступ к человеческому миру, который мы населяем, открывается и закрывается нашей способностью с ним взаимодействовать, а точки этого доступа формируются интеллектуальными правилами групп, с которыми мы себя соотносим. Мыслить наш мир — значит избегать соблазна одержимостей текущего момента и того, как конкретные группы ими управляют, и при этом действовать на подходящей от них дистанции, чтобы не стать очередным реакционным субъектом или затворником. Проблемы, с которыми мы сталкиваемся, в конце концов, созвучны долгой истории сложных социальных организаций; просто в нашем гиперреальном настоящем они под кокаином. Темы, характеризующие наш момент, одновременно старые и новые, а те, кто требует послушания своей линзе, её истинам и её методам, повторяют историю ровно так же, как и осуждаемые за недостаточную «пробуждённость» или за то, что они «постмодернистские марксисты», назовём лишь пару наших милых современных оскорблений.

Видеть в надзирателях идеологических линз захваченных глубинными племенными побуждениями принадлежать и сражаться против воображаемого другого в новых религиозных войнах полезно: это помогает не потеряться в тонкостях критики и в интеллектуальной отстранённости, которую она даёт. Гиперреальный мир, в котором мы живём, настолько обширен в своих одержимостях и мутирует с такой скоростью, что полная критика никогда не появится, а вера в то, что у тебя есть окончательное описание, — всё то же старое ларуэлевское решение. Мы лучше оснащены для понимания нашего мира и своего места в нём как практикующие, если смотрим из многих мест, накапливаем линзы и ищем глубинные дисфункции во множественном числе, и чем больше они укоренены в нашей млекопитающей природе, тем лучше, ибо столь многое в нашей нынешней эпохе есть очередная глава долгой истории отрицания нашего материального существования и нашей животной самости. Видеть цифровой эксперимент, в котором мы все находимся, как гиперреальное развоплощение — полезный мысленный эксперимент. Он помогает очертить и определить коллективные галлюцинации, из которых состоит значительная часть нашей публичной сферы, и абсурды, которые из них вырастают.

Дихотомии «хорошая линза против плохой» сопротивляется вовлечение в практикующую жизнь как в обширную плоскость богатства, ибо оно побуждает нас видеть все формы мысли как материалы теории и практики, находящиеся в работе. Сказать это просто, но соблазн определённости слишком часто уводит нас от одного набора уверенностей к другому в поисках окончательных ответов, даже когда нам кажется, что мы выше подобного. Мы можем облекать свои интеллектуальные занятия в язык визита, но фоновое желание жаждет постоянства. Интеллектуалы, захваченные требованиями академической жизни, неизбежно подвержены влиянию собственных интеллектуальных предпочтений и требований своего ремесла: ларуэлевское решение работает даже в самых открытых умах. Интеллектуалы, пишущие из интеллектуальной персоны, обвенчаны с перспективами надёжной мысли, подтверждающими их идентичность и её роль в сложном наборе необходимых отношений; само по себе это наблюдение не критика как таковая, а приглашение сменить галс. Мыслить на окраинах — значит выискивать то, что теряется в пылу определённости, а не утверждать позицию против него, чтобы в ней задержаться. Это значит взять на себя обязательство раз за разом стряхивать притяжение окружающего мира, который говорит: присоединяйся к нам в нашем пылу и наших убеждениях. Приходи в наше племя за гарантиями, которых ищешь.

Не будь мыслью, которую хочешь видеть в мире

Осуществлять теорию — значит вступать в набор опознаваемых действий, укоренённых в аксиомах, которые не могут быть окончательными, а служат лишь перевалочными станциями для мышления и практики. Идеологический захват — антитеза этому: он знает и говорит из аксиом как из данных и окончательных истин. Нейтрализовать иерархию и снобизм теорий, доминирующих в воображении окружающих, не значит отрицать их силу или отрицать, что они могут играть фундаментальную роль. Это значит признать за теориями их место: всего лишь человеческие средства схватиться со сложным миром, который всегда слишком велик, чтобы теория могла вместить, захватить или объяснить его целиком. Теории всегда несовершенны. Относиться к ним иначе — значит соскальзывать в убеждения невыстраданной мысли.

Ответ должен состоять в том, чтобы мыслить лучше и культивировать ясность; мыслить в неизвестные пространства; возможно, подумать о том, чтобы завести интимные отношения с нашим предковым интеллектуальным наследием, остаться связанными с великим телом этой Земли как с нашим материальным домом, из которого возникает и в котором располагает себя наше физическое тело. Мыслить из тела — революционный акт в наш развоплощённый век. Наше базовое состояние сознания располагает себя в границах, воображаемых и реальных; первая из них по необходимости — наша физическая форма. Созерцание как культивация может включать в себя понимание мысли как реляционного расширения в эти границы и за их пределы. В идеале для буддийски-смежных людей вроде вас, читающих это, для аффилиатов Слотердайка (кем некоторые из вас, возможно, тоже являются) и для практиков тех форм, которые в интеллектуальных кругах приходится упоминать вполголоса, лучшая мысль будет сопровождаться тренировкой способности воспринимать и переживать, чувствовать и отмечать, не попадая слишком полно под эмоциональную силу реактивности и под чувственные привычки подтверждающего искажения. Для обедающих на Великом Пиру рекомендуемый подход к тому, чтобы есть и пить чудеса наших человеческих предков, — неторопливое смакование. Мышление и созерцание, в конце концов, спят в одной постели, и плодотворная мысль находит сладкую точку между рациональным логическим анализом и интуитивным, образным созерцанием.

С этой целью я хочу предложить составить своего рода меню, которое поможет нам помнить о необходимости мыслить лучше и одновременно даст своего рода учебную программу для интеллектуала без профессиональной подготовки; для человека, который умён, но не имеет в заднем кармане PhD или магистерской степени по философии. Меню, укоренённое в нашем интеллектуальном наследии как вида, настолько богатое, насколько справляется наше нёбо, и открытое регулярному пересмотру и расширению по мере того, как мы знакомимся с новыми ингредиентами и неожиданными сочетаниями этих ингредиентов в новые пункты меню. У нас так много гуру быстрых решений, утверждающих, что десять кусочков того или сего решат ваши проблемы и разрешат великие экзистенциальные вопросы. Я думаю, мы можем лучше и можем перестать превращать каждый полезный совет в бестселлер-самопомощь с быстрым решением от очередного американского парня с избытком уверенности и самонадеянными обещаниями, рассчитанными на то, чтобы на этом заработать. Пункты, которые я предлагаю ниже, кажутся подходящим началом для нашего нынешнего момента безумия. Учёным среди вас кое-что может показаться школярским, но темы настолько универсальны для нашего вида, что трудно вообразить, будто кто-то из вас полностью с ними разобрался.

Вы тоже должны внести свой вклад и добавить в меню

Избегайте цитирования имён и книг, если только конкретика не особенно полезна, ибо у кого есть время читать все книги на свете, и это не проект для академиков в их области. По моему опыту, изложения основных пунктов данной темы, области, спора, дебата и теории вместе с их оппозицией более чем достаточно, чтобы отправить людей в богатые пространства мысли. Что бы вы добавили в меню закусок, первых блюд, гарниров и основных блюд Великого Пира? Сделали бы вы свой ресторан элитарным, скажем, на три мишленовские звезды, или открытым для семей и странных парочек? Мне не хватает интеллектуальной хватки, чтобы предложить что-то, кроме своего рода шведского стола, где люди могут выбирать и смешивать и брать столько, сколько готовы съесть.

Практические пункты, которые я подаю как существенные, представлены как пункты меню. Их можно пробовать и тестировать и применять ко всем формам определённости, союзов, убеждений, сомнений и партизанской приверженности. В идеале их применяют ко многим сферам, и личным, и социальным: это же практика, верно? Они становятся инструментами, чтобы мыслить рядом с происходящими событиями, а также для анализа и распаковки. Это могут быть материалы «сделай сам», чтобы брать в руки, трогать, чувствовать и обрабатывать, или материалы, чтобы вовлекать других. Ах да, и прежде чем мы перейдём к меню. Не забывайте про интервальное голодание: в последнее время оно в моде, но очень помогает восстанавливать эпистемическую скромность в качестве ежемесячного ритуала, чтобы не потеряться в обеденном опыте настолько, что всё, что ты умеешь, — это обедать.

Мэтью Джозеф О’Коннелл — основатель блога Post-Traditional Buddhism и сооснователь (вместе со Стюартом Болдуином) подкаста New Books Network Imperfect Buddha («туда, куда другие буддийские подкасты боятся ступить»). Он также предлагает коучинг «для буддистов и бывших буддистов, которые хотят найти баланс и развить свою практику» и не только.

Оригинал: Matthew O’Connell, «Wake Up!», Speculative Non-Buddhism, 3 июня 2023.

Часть 2

Заметки переводчика

«Практикующая жизнь» (the practising life). У О’Коннелла это устойчивое выражение, а не описание. Речь о жизни, устроенной вокруг практики, но без обещания, что практика куда-то приведёт. По-русски выходит неуклюже, и я оставил неуклюжесть: в английском она тоже слышна.

avidya. Оставлено без перевода, как в оригинале. На пали и санскрите это «неведение», первое звено цепи взаимозависимого возникновения. О’Коннелл берёт термин, но не берёт всю доктринальную машинерию за ним: здесь avidya скорее то, что с человеком делает идеологический захват.

«за пределами разделяющего захвата и цифрового вознесения» (divisional capture and digital rapture). В оригинале рифма capture/rapture, которую по-русски не спасти. Rapture это ещё и евангелическое Вознесение, восхищение церкви перед концом времён. Цифровой восторг у О’Коннелла с привкусом эсхатологии.

«недостаточная „пробуждённость“» (not being awoke enough). Автор пишет awoke, а не woke, и делает это намеренно. Для аудитории буддийского блога шутка двойная: обвинение в недостаточной прогрессивности звучит ровно как обвинение в недостаточной пробуждённости, а проверять чужую пробуждённость сангхи умеют давно.

«ларуэлевское решение» (Laurellian decision). В оригинале фамилия Ларюэля написана с ошибкой; я исправил. Решение (décision philosophique) у Ларюэля это тот жест, которым философия раскалывает Реальное надвое и объявляет одну половину условием, а другую следствием, чтобы потом объяснять мир из собственного основания. Уверенность, что у тебя есть окончательное описание, ровно этот жест и есть.

«интеллектуалы с партбилетом» (card-carrying intellectuals). Card-carrying это тот, кто носит с собой членский билет: сначала про коммунистов, потом про кого угодно с формальной принадлежностью. В черновике перевода они были «карточными интеллектуалами», что красиво, но неверно.

«их кузен по ту сторону лужи» — Великобритания. Across the pond, лужа это Атлантика.

Великий Пир. Сквозной образ О’Коннелла: интеллектуальное наследие вида как еда, которую берут, пробуют и смешивают, а не как канон, который надо усвоить. Линзы в этой метафоре понижены до столовых приборов, то есть до техники, а не до истины. Меню так и не выложили.