Когда-нибудь я стану веселым, умным, у меня появятся дети, дом, машина, телевизор, карточка избирателя и всё такое. Но не сегодня; у меня — теория.

— Жиль Греле

Летом в издательстве HylePress выйдет сборник Проспект восстания, задающий контекст т.н. Теоризма I Жиля Греле, его ранних работ (с которыми ранее можно было ознакомиться на Сигме в этом материале), и перекидывающий мостик к Теоризму II, который нашел свое главное выражение в Теории одиночного мореплавателя. В связи с этим я решил подготовить два дополнительных материала. Один из них будет своего рода сиквелом первого «Рандеву» Греле и Ларюэля и выйдет уже летом, относясь даже в большей мере к проекту перевода первой книги Греле, Объявляя гнозис. Со вторым же материалом все заинтересованные могут ознакомиться уже сейчас — по большому счету это собранные в одном месте тексты и другие штуки (ссылки, фото или видео, открытые письма, газетные или журнальные заметки, причем не только самого Греле), которые относятся к Теоризму II (за исключением небольшой преамбулы и приложенного к ней перевода текста Мориса Бланшо), чей перевод я подготавливал для своих выступлений по книге Греле и для ларюэлианского цитатника. Парочка из них приводится в отрывочном виде, поскольку войдут в Проспект восстания («Пролетарский гнозис») или другие планируемые публикации (подкаст Traversing Melancholy). Материал в итоге менее «спекулятивно» насыщен или нагружен, чем предыдущие (к тому же, для такого насыщения можно обратиться непосредственно к самой Теории одиночного мореплавателя), однако позволяет яснее себе представить настроения, стоящие за этой книгой, и дополнить для себя портрет человека, написавшего ее.

–1. Преамбула: Теоризм, метод спасения публики (2006)

Перед тем, как по предложению Хуана Переса Агиррегоикоа сочинить первые трактаты, с которых начался его период творчества под названием Théorisme II (см. ниже пункт 0), Жиль Греле поработал с этим художником над составлением этой занятной книги, которая читается сразу в двух направлениях: с Запада на Восток мы смотрим рисунки Агиррегоикоа и читаем подписи (Слабая страсть к реальному), с Востока на Запад — читаем «теористические» пункты Греле. Книга должна была положить начало серии Одно делится на Два (см. мой рус. пер. одноименного тракт(ат)а Греле, раскрывающего ее концепцию), но, к сожалению, она так и осталась единственным объектом в этой серии. Название же части Греле — Теоризм, метод спасения публики (или: общественного спасения, если угодно, хотя «общество» по Греле, скорее, спасению никак не подлежит…) — отсылает к старой заметке Мориса Бланшо, чей перевод я прикладываю, которая отчасти проясняет воинственное настроение, которое Греле вкладывает в свой термин.

Приложение: Морис Бланшо, «Терроризм, метод спасения публики» (1936)

Эта оппозиция, состоящая из нескольких человек и нескольких команд, не нуждающаяся ни в людях, ни в деньгах, а в сильных и правильных идеях и великих чувствах, по нашему мнению, сегодня является наиболее необходимой и плодотворной. Она необходима, поскольку лишь она придает необходимую эффективность призывам к разуму и порядку, над которыми обычно смеются люди, занимающие высокие посты. Только она добавляет к советам о правильной политике обещания санкций, которые превратят безответственных министров в наказанных или казненных виновных. Наконец, она должным образом исправляет наш презренный режим. Ничто не является столь моральным, как это наказание, которое применяется к правителям, дабы исправить их и привести к лучшему именно посредством того, что в них наиболее низко, — их трусости. Хорошо и прекрасно, что эти люди, которые считают, будто в их руках вся власть, которые по своему усмотрению используют правосудие и законы, которые кажутся настоящими хозяевами прекрасной французской крови, внезапно переживают свою слабость и возвращаются к разуму под влиянием страха. Ужас, из-за коего они на время походят на исправившихся людей, — вот единственная благотворная реакция, которую можно от них ожидать. И этого достаточно, чтобы ярко осветить благодеяния терроризма.

Это слово может шокировать многих. Но без разницы, ведь оно не нуждается в поддержке большинства.

И обозначается им не метод пропаганды, а метод действия, который становится оправданным из-за невозможности действовать иначе в момент, когда необходимо действовать, и оправдывается тем благом, что он приносит тем многим, кто его порицает. Очевидно, что если мы готовы терпеть все, мы можем свободно критиковать сей метод. Но также очевидно, что если мы признаем необходимость в определенный момент нечто совершить, мы должны быть готовы одновременно сделать все, всеми средствами и в первую очередь с помощью насилия. Мы не из тех, кто считает предпочтительным обойтись без революции или лицемерно говорит о революции духовной и мирной. Это абсурдная и трусливая надежда. Революция необходима, так как нельзя изменить режим, который держит все в своих руках, который везде имеет свои резоны, его нужно уничтожить, его нужно свергнуть. Эта революция должна быть насильственной, поскольку из такого апатичного народа, как наш, нельзя извлечь силы и страсти, необходимые для обновления, с помощью приличных мер. Только через кровавые потрясения, только через бурю, которая всколыхнет его, дабы пробудить. Это нелегко, но именно потому не должно быть покоя. Вот почему терроризм в настоящее время представляется нам методом спасения публики.

0. Тракт(ат) 23. Теория в наступлении / ⟨Институция…⟩ (2007)

Этот текст [см. первое изображение], 23-й из моих тракт(ат)ов¹, был подготовлен по просьбе баскского художника Хуана Переса Агиррегойкоа для открытого показа; на тот момент у него не было названия. Его часто обозначали по первым словам, иногда как «Тракт(ат) теории».

Исходная публикация: Concert pour poing levé (dir. Juan Pérez Agirregoikoa), Montreuil, Éditions Matière, 2007 [постер и DVD]. Англ. пер. (для MuKHA) выполнен Рэем Брассье, исп. пер. — Хуан Перес Агиррегойкоа, нидерл. пер. — MuKHA. Экспозиции в Витории-Гастейс (музей Artium, 2007), Бильбао (Carreras Múgica, 2008), Кельне (Clages, 2008), Анвере (MuKHA, 2009)², Любляне (28-я Биеннале графического искусства, 2009), Ферроле (Centro Torrente Ballester, 2010), Севиле (Pavillon Vendôme, 2014), Мадриде (Casa Encendida, 2017) и Барселоне (Arts Santa Mònica, 2018). Двуязычное издание на фр. и англ. языках: Collapse: Philosophical Research and Development (ed. R. Mackay), vol. 6: “Geo/Philosophy,” Falmouth, Urbanomic, 2010, pp. 477–479.

¹ Серия теористических текстов из семи пунктов, центральный из которых образует эссе « Anti-phénoménologie », Revue philosophique de la France et de l’étranger, 2004, vol. 129, № 2, pp. 211–224 (англ. пер.: Anti-phenomenology / tr. Kris Pender // Academia.edu).

² Увеличенный плакат экспозиционного формата, сопровождаемый вторым плакатом [см. второе изображение] с подписью Гюга Шоплена (Hugues Choplin).

24 мая 2018 года

1. Цитаты для председателя Саркози (2009)

Аннотация

Культурная революция принесла с собой Цитаты председателя Мао Цзэдуна. В наше время мы сочли целесообразным собрать Цитаты для президента Саркози: сопоставление цитат из образов и цитат из текстов, образующих символическое устройство [dispositif] из протянутого зеркала и предлагаемого контрапункта. Его задача — не организовать поучение индивиду, обвиняющее или оправдывающее, сколько сослужить занимаемой им должности; оказаться ему в некотором роде полезным, не в светском смысле дополнительного блеска и престижа, а в субъективном, аксиоматическом и институциональном, меланхолическом и театральном порядке, к которому его призвал приговор всеобщего избирательного права и свободная игра рыночной демократии. Его собственная Маленькая красная книжка.

Цитаты из образов на основе фотографий из прессы, выполненные акварелью Хуаном Пересом Агиррегоикоа, представляют президента в одиночестве, очищенного от всякой паразитарной компании. Это искусство портрета одновременно восстанавливает связь с древним социалистическим реализмом и открывает современную эру живописи, очищенной с помощью керхера. Цитаты из текстов, в основном взятые из современных произведений, были отобраны Жилем Греле в соответствии с единственным требованием: чтобы их монтаж между собой и с образами выражал пропозицию теоризма — детства теории, как говорят о детстве искусства, — по оказии г-на Николя С. и для кормчего Саркози. По случаю того, кого мы получили. Кого мы заслужили, как показывают результаты выборов.

Автобиография на сайте издательства

Жиль Греле родился в 1971 году в Нанте. Доктор философии (Университет Париж-X, 2002). Проработал 11 лет в интернате, а затем прослужил руководителем центра документации и информации престижного учебного заведения, готовящего абитуриентов к поступлению в элитные вузы (2008–2010).

[В англоязычной ранней версии: Проработав 11 лет в школах-интернатах (из них 6 лет — в жестокой технической средней школе), с 2008-го заведовал библиотекой в школе для подготовки к Grandes Écoles (уровень после бакалавриата). В 1990-е активно участвовал в организации школы парусного спорта Les Glénans. С 2007 года занимается одиночными плаваниями по несколько месяцев в году.]

Руководитель многочисленных семинаров в университете Париж-VIII, Télécom Paris-Tech и Collège international de philosophie (1998–2005).

[Вставка из ранней версии: Основатель нескольких планов действия или боевых организаций теории. So far, no luck.]

Около 40 публикаций, книг, статей, фильмов и докладов во Франции и за рубежом, относящихся к одному и тому же направлению мысли, которое наиболее точно описывается названием «Антифилософия как строгий гнозис». Это мысль-акт, или теоризм, в силу которого он создал различные устройства вооружения теории [dispositifs de militance de la théorie] — т.е. интенсификации существования путем проблематизации жизни и короткого замыкания практики, матрицы подобия. С 2005 года руководит серией «Мы, без-философии» в издательстве L’Harmattan (Париж) в сотрудничестве с Франсуа Ларюэлем.

С 2010 года Жиль Греле начал жить и путешествовать на своей лодке Globe-flotteur 33 под названием Теорема, чтобы продолжить свою работу другими средствами, которые дает ему парусник, превращенный в тело или органон теории.

Некоторые развороты

2. Пролетарский гнозис (2008–2010)

«Пролетарский гнозис» — название проспекта Греле из 16 пунктов, написанного между 2008 и 2010 годами и прочитанного в июне 2010 года на Первых философских чтениях в культурном центре Arts Santa Mònica в Барселоне. В чтениях принимали участие Славой Жижек, Фредерик Нейрат и др., а их материалы вышли в сборнике Что случилось с истиной? Что случилось с революцией? на испанском языке (Què se n’ha fet de la veritat ? Què se n’ha fet de la revolució ? / eds F. Martí-Jufresa, X. Bassas Vila. Madrid: Casus-Belli, 2014). В 2014 году проспект был переведен на английский Энтони Полом Смитом: Grelet G. Proletarian Gnosis // Angelaki: Journal of the Theoretical Humanities. Vol. 19. Iss. 2. P. 93–98. В настоящее время готовится перевод на русский язык в сборнике Проспект восстания (Пермь: HylePress, 2026), так что следите за новостями.

[16] Как быть ни живыми (клиентами или агентами этого мира-борделя), ни мертвыми (или чересчур смертельными, особенно для самих себя)?

Пролетарский гнозис предлагает решение этой проблемы: быть самоубитыми-при-жизни. Святыми, не имеющими никакой славы, кроме некой опустошенной интенсивности, подобно суверену в его акте бытия. Идите в море.

3. Фило-мастерская в тюрьме Плоамёр (2015)

Флаер №1

Между философией, или определенной антифилософской философией, и тюрьмой, заключением, существует сущностное сродство, связанное с ограничением свободы или окружением [circonscription].

Заниматься философией — значит любить окружение себя.

Это значит, обнаруживая и переприсваивая себе собственную тюрьму, свои тюрьмы, и в первую очередь тюрьму, которой каждый из нас служит для самого себя, пытаться сбежать от иллюзорной свободы, от той мечты о свободе, которую нам продает мир, в котором мы живем, свободу «делать что хочется», которая в конечном итоге является настоящей тюрьмой, очень коварной ловушкой, из которой, стоит в нее попасть, не выбраться.

Сбежать, но как? Каким путем?

Философия отвечает вместе с Роберто Зукко из одноименной пьесы Бернара-Мари Кольтеса:

Наверх. Не стоит пытаться прорваться сквозь стены, ведь за стенами имеются другие стены, всегда есть тюрьма. Надо бежать через крышу, навстречу солнцу.

Поэтому вместо интеграции или реинтеграции, приспособления к тому, что есть, в этом семинаре речь идет о том, чтобы заботиться о выходе через верх, о вырывании словами; речь идет о том, чтобы с помощью самодисциплины и определенного употребления речи, которое сопровождается слушанием речи других, попытаться стать больше и другими, нежели мы есть, то есть в конечном счете действительно самими собой.

Кто может принять участие в этом семинаре?

Любой желающий, независимо от уровня подготовки или знаний — или, возможно, достаточно лишь смутного убеждения человека в том, что он не сотворен для того, чем он живет. Группа не может превышать десяти или двенадцати человек.

Что там будет происходить?

Для начала вы послушаете ряд докладов, презентаций фрагментов мыслей, чтений, философских рассказов от писателей, моряков, актеров, монахов… самых разных людей, которые — каждый по-своему — не верят в ложь мира.

А затем возьмете слово (или не возьмете, ведь можно и промолчать, просто послушать), чтобы отреагировать на услышанное, развить высказанные мысли, сравнить их со своим опытом или образованием/культурой, расширить их или, наоборот, оспорить, и перейти к чему-то другому.

Ключевой момент — говорить по очереди, по одному человеку за раз; выражать свои идеи, всегда стараясь подкрепить их аргументами, объясняя, почему вы так думаете; если вы не согласны с кем-то, подождать, пока он закончит, прежде чем выражать свое несогласие; не монополизировать разговор; наконец, не бояться нехватки идей — или перемены своего мнения — по какому-либо вопросу.

Флаер №2

Тюрьма, как мы знаем со времен Сократа, — это место радикализации. Так почему бы этим не воспользоваться?

Мы предлагаем здесь по-настоящему радикализировать себя и, следовательно, серьезно отнестись к этой теории как к подлинному восстанию, которое не окупается светскостью, практическим конформизмом и контрконформизмом. Мы предлагаем здесь по-настоящему радикализировать себя — и посему довольно мягко, посредством и в пределах спокойной жестокости слов и действий мысли.

Радикализироваться? В наши дни это ругательное слово, тогда как в философии это значит попросту трудиться над тем, чтобы быть собой, т.е. всегда быть чем-то большим и иным, нежели то, чтó ты есть, чем то, чтó мир делает из тебя.

Мы будем пробовать делать это по четвергам, с 15:00 до 17:00, за кофе с печеньем и всевозможными текстами и изображениями, которые, вероятно, вызовут желание о чем-то поразмыслить — желание приложить усилие.

4. Англоязычное издание Теории одиночного мореплавателя (2022)

Связанные материалы:

• Робин Маккей / Майя Б. Кроник — Путями моря: подступая к Теории одиночного мореплавателя Жиля Греле (2022)
• Жиль Греле, Робин Маккей / Майя Б. Кроник, Эми Айрленд и др. — Traversing Melancholy (2022). Подкаст о ТОМ (планируется рус. пер.)
• Джереми Смит — «Свобода есть отправная точка, а не горизонт» (2022). Рецензия на ТОМ
• Жиль Греле — Ничто не есть ничто (2024). Приложение в виде глоссария к ТОМ
• Катерина Колозова — About Gilles Grelet’s latest book and all related. Instead of a review of Gilles Grelet’s Theory of the Solitary Sailor (2025)

Отрывки из Traversing Melancholy

Р.М. / М.Б.К.: …Я хотели бы начать с вопроса о человеке, так как он меня давно интересует. У вас имеется определенная концепция человеческого, которое вы приписываете прежде всего Руссо, но ее также можно обнаружить у Ларюэля: человек по сути своей одинок. Существует некая предшествующая человечность, не имеющая никакого отношения к человеку в обществе, в мире. Нет ли тут своего рода предательства человека? Ну, в том смысле, что, если принять расхожую и упрощенную структуралистскую позицию, нам всем прекрасно известно, что человек не существует вне общества, так что когда человек думает о себе как о цельном индивиде, который приходит к нему уже интегрированным, то он, мол, заблуждается, поскольку мы выкованы обществом. Когда кто-то отстаивает идею одиночества человека, то — что ж — я сами, пожалуй, согласны с ней, однако меня беспокоит, что это своего рода идеологическая приманка.

Ж.Г.: Вы упомянули Руссо, и я думаю, это верная отсылка, верная отправная точка. У Руссо внесоциальное, строго говоря, — это то, что находится вне общества, а не одиночество человека как таковое. Его эпистемологический статус — статус фикции. Он использует его как гипотезу. Но это предположение, в которое он, как сам признает, не верит. Он предлагает его как отправную точку, позволяющую нам осмыслить его развитие, которое, по сути, является деградацией, деградацией человека в обществе. Для меня же это предположение имеет статус аксиомы. Я мыслю с опорой на него, и это аксиома, которая черпает свою самоочевидность из чего-то, что относится к порядку опыта, — меланхолии. Итак, это аксиома, подкрепляемая некоей очевидностью. У нее довольно своеобразный эпистемологический статус. Но да, это аксиома. Поэтому для меня она не имеет идеологического подтекста. Мне кажется, во всяком случае, что это отводит ваше возражение.

Р.М. / М.Б.К.: То есть речь идет об аксиоме меланхолии?

Ж.Г.: Не одиночества. Тон одиночества — меланхоличный тон.

Р.М. / М.Б.К.: И вот, исходя из этой аксиомы, вы начинаете что-то искать, но что же именно — образ жизни, систему мышления?

Ж.Г.: Нет, дело в том, чтобы понять для себя, почему в обществе привычного мышления, именно в том, о котором вы говорили, индивид не существует отдельно от кузницы, в которой он отлит, почему в этом обществе возникает ощущение, будто что-то не так, некий зуд, как от занозы, или сбой в матрице, что заставляет ёжиться и ощущать себя частью общества, не будучи его частью. Не у всех так. Но многие люди чувствуют себя именно так. Эта аксиоматизация одиночества — способ дать себе возможность извлечь следствия из этого чувства, не просто рассказывая себе басни. Это способ создать человеческую строгость. И мы еще не дошли до этого, но находим его у Ларюэля. Вот одна из основных осей его творчества. Как, опираясь на подобного рода аксиоматическое прояснение, достичь успеха в создании строгого отношения к миру. Строгого, потому что оно будет человеческим.

<…>

Р.М. / М.Б.К.: Мне нравится рассматривать эту работу с точки зрения фикции, гипотезы. То есть: я чувствую, что нахожусь в этом мире, но мне не по себе, я не чувствую себя принадлежащим этому миру. Возможно, чтобы избавиться от этого чувства или справиться с ним, можно подумать: а что если это действительно так? Что если я не принадлежу этому миру? Каковы будут следствия? Каковы будут последствия, если я попытаюсь продумать это чувство в полной мере и развить его? И не обстоит ли дело таким образом, что нужно найти дисциплину или нечто, что поможет сделать это, извлечь все последствия этого чувства непринадлежности к миру?

Ж.Г.: Мне кажется, между исходным моментом и миром лежит нечто наподобие дисциплины. Независимо от того, соответствует ли это чьим-либо желаниям или нет, желание [desire] может означать своего рода фантазию, а решимость [determination] — лучше. Скажем так: решимость не сдаваться, не думать о каком-либо соглашении с миром.

Если вы занимаетесь философией, вы решаете установить связь с миром и считаете себя в каком-то смысле соавтором этого мира посредством философского жеста. Речь всегда идет о том, чтобы стать господином над господами.

Мир полон господ, и, становясь философом, вы занимаете эту позицию. Вы становитесь господином над господами, чтобы избавиться от меланхолии.

Есть множество великих философов, которые были меланхоликами и относились к ней таким образом. Но моя позиция иная, даже если в течение жизни, более или менее осознанно, я ею и искушался. Существует соблазн власти. Моя позиция заключается, скорее, в построении чего-то жизнеспособного, что не ведет к самоубийственному падению, столь типичному для меланхолии, но и, очевидно, не имеет ничего общего с блаженными странствиями великих жизнелюбов.

Великая жизнь всей этой традиции, которую так удачно реанимировал Делёз, всегда казалась мне совершенно чуждой интеллектуально. Я ее ничуть не разделяю. Я не понимаю ничего из того, что говорит Делёз на экзистенциальном уровне. Эта великая жизнь просто страшна для меня. Все эти хворые философы — Ницше, Делёз — эти больные мужи утверждают, по сути, нечто абсолютно для меня неприемлемое.

Так что, очевидно, мой подход совсем не такой. Это даже не вопрос для меня, поскольку я совершенно не понимаю их чувства. Я не чувствую никакого искушения идти в этом направлении. С другой стороны, соблазн самоубийства огромен и постоянен, во множестве самых разных видов. Он попросту сопровождает меня каждый день. Так или иначе, но действительно каждый день. И, с другой стороны, мне кажется, это что-то очень грязное, очень… Для меня это то, от чего я хочу очиститься, избавиться. Я хочу жить достойно, не поддаваясь цинизму суицида. Я закончил книгу на этой ноте. И в ней заключается моя одержимость. Вот одна из основных тем, которые пронизывают все, что я делаю: не следует думать, что одиночество и дискомфорт подразумевают необходимость мирского самоубийства. Потому что, в конце концов, это всё. Смерть — самая глупая вещь на свете, как нам хорошо известно.

Ну, на самом деле мне нравится глупость. Но мне больше по нраву глупость Ангела, нежели чем глупость смерти.

И поэтому вся моя работа, теоретическая или нет, моя жизнь, — моя работа в смысле моего призвания жить, — заключается в том, чтобы стараться жить достойно, и вплоть до этого момента все шло успешно.

Э.А.: Вы еще живы?

Ж.Г.: Да, я все еще жив, и в более-менее приемлемом состоянии. Поэтому все дело заключается в том, чтобы не сворачивать на эту скользкую дорожку, не давать себе скатиться туда.

<…>

Э.А.: В своей книге вы пишете, что невозможно покинуть этот мир или уйти из него, не изобретя для себя некую институцию. Могли бы вы немного подробнее объяснить, что значит создать такую институцию и почему недостаточно просто уйти из этого мира?

Ж.Г.: Основная интуиция институции напрямую опирается на формулу Лакана RSI, [располагаясь] промеж мира, который в своей основе есть Воображаемое в смысле пространства, полностью сотканного из обменов, горизонтальных отношений, будь то воображаемое, воображение или воображаемое рассудка.

А Реальное в лакановском смысле этого термина обозначает пространство, в котором имеет место то, что существенно. Имеются разные версии Реального, разные версии того, что поставлено на карту в Символическом, в зависимости от того, считаем ли мы, что Реальное в конечном счете есть не что иное, как тупик формализации, патовая ситуация Символического, или же что Реальное — в некотором роде то существенное, к чему Символическое как-то устремляется, даже если Реальное всегда ускользает от него.

Но в любом случае в этой формуле все, что является по-настоящему человеческим, имеет место в Символическом. И я пытался разработать это в ряде различных форм, включая наиболее впечатляющую материально форму — форму кино, киноэкрана, кино, которое было бы символическим, а не воображаемым, не мирским. Так что же это значит — экранировать мир, экранировать воображаемое с помощью образов, составленных из символов, излучаемых кинопроектором?

Итак, что же такое институция? Прежде всего, это Символическое. В своем контексте и в своем воплощении. Другой аспект институции можно найти в ее этимологии. Институция — то, что позволяет стоять прямо, держаться на ногах, что возвращает нас к определению мира как Воображаемого. Мир — это место, где люди расположены горизонтально. Вертикальной структуры нет, и институция, или Символическое, измерение Символического — это то, что придает человечности форму вертикальности и, следовательно, форму гуманизации человечества.

Итак, если не уходить в религиозные или мистические дебри, это немного похоже на то, как Маркс говорил, что холмы на равнине похожи на насыпи. Это не что-то грандиозное, но уже что-то. Что достаточно бросается в глаза. В этом и заключается необходимость институции.

Институция дает возможность встать, возможность держать себя и не сдаваться миру.

Рецепция Кроник и Айрленд

5. Mer veilleuse (2024, предисл. к итал. публ.)

Осознать, что жизнь важнее мысли, означает быть литератором, интеллектуалом; это означает, что мысль не стала жизнью.

— Чезаре Павезе
Ремесло жить

Кто из современных интеллектуалов не является попросту «интеллектуалом»? Кто из интеллектуалов несет бремя настоящего исследования, где субъективированная интеллектуальность определяет не столько карьеру и партизанскую войну за долю на рынке идей, сколько острие той линии, которая ведет мысль к жизни, которая делает мысль жизнью? Кто из интеллектуалов — от академиков до инфлюэнсеров, от журналистов до преподавателей, от издателей до консультантов, от поэтов до терапевтов — словом, от изобретательных или якобы изобретательных авторов до посредников и управленцев мысли — не является прежде всего умником или клоуном, жонглирующим подручными концептами, чтобы произвести впечатление или удовлетворить галерею (буржуазная эпатажность «сдвинутого» жеста и «ангажированных» провокаций ныне менее популярна, чем липкая и трепетная риторика идентичности и безопасности)? Однако проблему взаимоотношений между мыслью и жизнью нельзя сводить, как это принято в интеллектуальном мире и мире в целом, к более или менее патологическим капризам отдельных «случаев» (игнорируемых или возводимых на пьедестал в зависимости от необходимости), так же как и к «классическим вопросам», уплощенным и стерилизованным академизмом. Способность мысли — столь же парадоксальная, сколь и алеаторная — становиться жизнью, входить в жизнь и учреждаться в ней лежит в основе всех настоящих исследований, всей интеллектуальности, которая не прислушивается к словам и не путается со светскими веяниями моды.

Нести ее бремя, нравственное в самом сильном смысле слова, значит также испытывать ее благодать — движение вниз без участия силы тяжести, в плоть человеческих реалий.

Начинающаяся здесь хроника, написанная на самом море, по оказии мира, призвана стать своего рода маяком этого требования и средством, позволяющим следовать ему.

6. Канал Le Magneau

Начиная с 2025 года Греле, покинув до этого твитер, в котором публиковал свои фотографии, стал более-менее активно вести ютуб-канал Le Magneau, публикуя там не только видео и шортсы, но и, как прежде, фото, а также короткие заметки.

⟨Итак, достижение Кристианом Жамбе…⟩ (10.02.2025)

Итак, достижение Кристианом Жамбе академического бессмертия в наши дни, несомненно, — не самый лучший способ исполнения требования «жить как бессмертный», лежавшего в основании его творческого пути. Хотя, вероятно, это не столько прискорбное предательство его удивительных уроков по заострению мысли, сколько завершение его призвания как Ахилла Талона — пузатого, вспыльчивого и влюбчивого паскалианского эрудита в костюме-тройке и с трубкой, с которым, как до меня порой доносилось, он себя отождествлял. Франсуа Ларюэль, с другой стороны, умер 28 октября [2024 года], под конец довольно впечатляющего процесса поэтапного самоотречения в пользу только своего личного труда — сложной и изобретательной идентификации, ради которой он пожертвовал всем, включая признание, коего, конечно же, он искал, даже жадно, но с коим он боролся из глубины своего одиночества еще сильнее. Если помимо определенного стечения обстоятельств — вступления одного человека в академическое бессмертие, а другого в посмертие, — я объединяю Жамбе и Ларюэля, то лишь потому, что оба они — бессмертный в миру и смертный за работой — благодаря их общей живой связи с гнозисом, т.е. с единственным ферментом восстания против мира, составили для меня два полюса, между которыми я смог распознать и откалибровать свой теоризм самоубийства-при-жизни [suicidé-vivant].

⟨Теория для человека…⟩ (23.02.2025)

Теория для человека — не корабль в бутылке для моряка в тюрьме, но корабль для моряка.

Расширенная версия этого афоризма вошла в глоссарий к Теории одиночного мореплавателя — «Ничто не есть ничто» (см. Теория).

Отделение (21.03.2025)

Мы отделены от мира. Как человеческое одиночество, мы всегда уже отделены от мира. Отделены от мира и посвящены ему. Потому что одиночество — не цитадель, не маленький мир, отделенный от большого. Одиночество обязывает нас войти в мир, обречено на мир из-за того, что само не сотворяет мир.

Проблема не в том, чтобы отделить себя от мира, а в том, чтобы войти в него, не входя, без мирозатворения.

Человеческая институция — лодка — служит решением, местом и средством разрешения этой проблемы.

Ответ на вопросы @felixmugot5448 к видео №1

Происхождение разрыва между одиночеством и миром — ключевой пункт. Который вычеркнут. Поскольку вопрос о происхождении дерзок, он служит базовым, но сущностным признаком моего материализма. Как сказал кое-кто другой (другой — чаще всего Альтюссер), вы не знаете, откуда именно идет поезд вещей и куда он направляется, вы только знаете, что вы в него вскочили и вы на нем едете. Поэтому я знаю, что я не от мира, что мое одиночество предшествует миру в своей радикальной меланхолии и что я обречен на него не в силу хотя бы малейшего влечения к нему, а совсем наоборот, из-за односторонней необходимости, которая одушевляет их дуальность: есть лишь одна сторона, только мир в его трансценденции — даже если он сведен к пелене или к плану имманенции, как это происходит сегодня, — образует сторону; одиночество же в его мананции обречено быть в мире, даже если его самого нет. Сознание это не столько экзистенциальное — существование, по самому его определению, разворачивается только в мире, — сколько гностическое. Человеческий гнозис сводится к следующему: я не от мира, но я в мире, не зная ни истока, ни цели. «Я — единственный человек, все остальное — божественно» (теорема Беккета). И все же божественное [divin] делится [se divise], во всяком случае — может себя разделить, между ангелом и миром, и это разделение, делающее невыносимое выносимым, и есть теоризм в действии.

Ответ на вопросы @felixmugot5448 к видео №2

Одиночество подразумевает, что спасение невозможно для мира, т.е. для человеческого общества, или через мир, который исходит из мирозатворения одиночества и в сторону него. Все зло идет от мира, и существует только мир — за исключением меланхолии, ни дурной, ни благой, ни злосчастной, ни счастливой, к которой не может быть законно применена никакая светская категория. Меланхолия одна, она сугубо одинока, это человеческое собственной персоной в его радикальном одиночестве, чьим мерилом служит одиночество Бога. Это одиночество, не имеющее самодостаточности и даже отношения к самому себе, не имеющее никакой самости [ipseité], существующее в человеческом субъекте, но не в человеческом ничто (ином) как человеческом [l’humain rien qu’humain], в радикальном мананте. И меланхолия не спасает нас ни от чего — разве что от мира, под которым я подразумеваю сугубо веру в мир, сугубо первичную религию, что опирается на эту веру: меланхолия спасает человека от религии его сущностной мирозатворенности, от религии, согласно которой человек — существо социальное, бытие от мира, в мире и для мира. Следовательно, одиночество не предполагает никакой политики, даже «человеческой политики» или «политики одиночества». С другой стороны, может существовать строгая антиполитика, которая признает, что одиночества отведены миру, но сами мир не сотворяют. Антиполитика, организующая нечто между человеческим реальным и светской реальностью — сообщество одиночеств.

Мыслить сквозь Ларюэля: в поисках теории XXI столетия (10.04.2025, совместно с Рэем Брассье)

Как в еретической дисциплине, так и в генерической науке девизом нестандартной философии Франсуа Ларюэля всегда было изобретение [invention], а не критика, комментарии или дебаты. Его почитаемыми примерами были Маркс и Фрейд, которые порвали с философией, чтобы положить начало новым путям и исследовать новые континенты мысли. Но что же изобрел Ларюэль? Что он открыл? Хотя сейчас существует обширный корпус комментариев и толкований, посвященных его творчеству, необходим инвентарь того, что его мышление сделало возможным за пределами постхайдеггерианской континентальной философии и канона французского постструктурализма. Мы приглашаем к размышлениям, оценкам, апроприациям мысли Ларюэля тех, кто необязательно является специалистом или исследователем его творчества, но кто был им вдохновлен, поражен или разочарован. Речь идет о том, чтобы рассматривать работы Ларюэля как всего лишь повод [occasion], пусть даже и отталкивающий, если это отталкивание вытекает из серьезного прочтения, — чтобы заявить о будущей теории или теории, которая уже в какой-то мере существует. Ларюэль отличал употребление философии в теории от философского теоретизирования: что его труды предлагают теоретикам, которые испытывают дискомфорт в рамках философии? Что в его работах стоит на кону для будущего теории?

Пожалуйста, пишите нам на английском или французском языке одновременно по адресам <…>. Текст, предназначенный для публикации в книге, должен соответствовать требованию предельной краткости — от десяти строк до двух страниц, с возможностью увеличения объема, если каждая строка действительно этого требует, — так как здесь нет места размыванию смысла и компульсивному письму.

В скобках (04.2025)

(Порой я жалею, что у меня нет должности в академии; я был бы признателен за стимулирующую, полезную и защищенную среду, а также за доход, который позволил бы мне более качественно выполнять свою исследовательскую работу и помогать другим начинать или вести свою. Но жалею я об этом не в отрыве от всего, а только в связи с трудностями, с которыми сталкиваюсь, когда у меня возникают проблемы с получением или сохранением работы, дающей пропитание, что происходит со мной почти каждый год (не говоря уже о ее характере — даже если работа портового агента, которой я занимался сезонно в течение некоторого времени, может быть хорошим трудом, говоря субъективно). Но я также заметил, что среди многих людей из академии, почти всех, кого я знаю или могу знать, в философии, да и не только, глубоко укоренились фрустрация, более или менее скрытый разлад умонастроения и колоссальный качественный упадок их исследований на протяжении десятилетий — упадок, иногда компенсируемый бешеным количественным ростом (вплоть до выгорания), иногда проповеднической деятельностью по оценке и по созданию проектов столь же грандиозных, сколь и бесплодных, или даже чистым администрированием и управленческой мерзостью. И я говорю себе, что, быть может, поводов для сожаления не так уж и много, даже если в повседневной жизни мир занятости и безработицы составляет не более чем резервуар гнева перед лицом унылых отношений и структурных унижений, вызываемых время от времени дружелюбной, но в конечном счете всегда сокрушительной де-субъективацией. Но следует признать: на том этапе, на котором я нахожусь, в ожидании старости, я был бы не прочь просунуть ногу или крыло на несколько семестров в университет, который был бы готов предоставить плечо моему одиночеству, особенно если бы я мог заплыть туда в своей лодке, не сходя с ее борта.)

D’hommage, dommage: непроходимость Ларюэля (28.10.2025)

Сегодня год как умер Франсуа Ларюэль. Шесть месяцев назад мы с Рэем Брассье решили, что было бы желательно и, пожалуй, возможно отдать дань уважения нашему другу, поставив его творчество в центр этой дани — не как предмет чествования или внешней критики, а как оказию для внутреннего, быть может, отталкивающего размышления: отдать дань уважения не столько самому творчеству, сколько неизбывному изобретательному размаху, который простирался из него и который предлагал себя его читателям в виде едкого предписания. Таким образом, по крайней мере с моей точки зрения, речь шла прежде всего о том, чтобы использовать творчество-Ларюэля как индикатор или детектор, трамплин или «таран» мысли, которая бы ставила мир в непроходимый тупик. В любом случае — и в этом мы с Рэем были полностью согласны — пройти через Ларюэля, а не останавливаться на нем, и тем самым продолжить его подход, отдать реальную дань уважения изобретательности Ларюэля самой изобретательной данью. Мы потерпели неудачу. Начиная с нас самих, инициаторов проекта, поскольку он не дал нам повода для соперничества, а лишь для скучного управления сбором текстов. Этот призыв, несмотря на его неудачную конфиденциальность, вызвал достаточно многочисленные и разнообразные отклики, но почти все они были далеки от наших ожиданий, далеки от условий проекта, которые чаще всего игнорировались, свидетельствуя о рецепции и употреблении, ставящих в тупик скорее Ларюэля, нежели мир. Эти отклики не должны быть потеряны, поэтому мы предлагаем Анне-Франсуазе Шмид собрать их для всех целей, поскольку она уже сыграла роль в их сборе, распространив наш призыв к подаче текстов. Спасибо ей и каждому из участников. Несмотря на провал в создании коллективной демонстрации, я считаю, что применять Ларюэля по существу значит обращаться не к его научным достижениям или предложению философской когерентности или формы художественного творчества, разочаровывающим или проблематичным, а к его гностической способности побуждать мыслить по-человечески, вызывать мысли об одиночестве, без которого был бы сугубо мир (пусть даже как современная мешанина или каша, ни мирская ни человеческая, мирская в том же смысле, в каком правое — ни правое ни левое). И я до сих пор рассчитываю на него, чтобы он помогал мне не быть одиноким в одиночестве.

⟨Стыд…⟩ (12.01.2026)

«Стыд — вот чувство, которое спасет человечество», — говорится в фильме Тарковского Солярис. Да, стыд. Только вот спасения нет, а тем более нет человечества, так что спасать нечего. Но да, стыд все же кое на что способен: очистить раздутый мир от гноя и, устранив нарыв, сдержать его адское самодовольство [suffisance], не давая ему растечься по себе.

⟨Ответ на вопрос Томаса Л. Тимонена…⟩ (03.2026)

Ответ на вопрос Томаса Л. Тимонена, студента бакалавриата по философии в Хельсинкском университете (одна из его курсовых посвящена стилю письма — академическому и неакадемическому — авторов, занимающихся философией или смежными с ней дисциплинами). Мой первый отрывок ответа, приведенный ниже, показался моему собеседнику достаточным. Я публикую его в надежде, что он заинтересует некоторых друзей Le Magneau:

На ваш вопрос о том, работаю ли я в настоящее время над будущими публикациями или планирую ли я что-либо издать в ближайшее время, ответ скорее отрицательный. Относительное «нет», немного плавающее. Потому что, с одной стороны, у меня нет ни одной книги в работе или договора с издательством на новую книгу, и я сильно сомневаюсь не только в том, что мне придется писать книгу после Теории одиночного мореплавателя, но и в самой форме «книги», время которой, как мне кажется, в основном прошло. С другой стороны, мне представляется совершенно необходимым — императивной, жизненной необходимостью — придать моей работе серьезное продолжение, касающееся понятия и организации сообщества одиночек. За исключением того, что в этом продолжении — настойчивость которого уже определяется тем, что оно обрело название: Несметное одиночество [Innombrable solitude], о чем вы так или иначе узнали первым, — форма есть плоть от плоти содержания и поэтому не может так просто принять вид книги, пусть даже она и подрывается изнутри и становится «имплозивной» как антикнига. Долгое время я думал о журнале, о том, чтобы создать журнал, и в течение 5 лет использовал все возможности в этом направлении, в том числе и то обстоятельство, что в какой-то момент у меня имелся своего рода карт-бланш от издателя — редкая, потрясающая удача. Но безуспешно, действительно без успеха, настоящие провалы. Я с опозданием пришел к выводу, что форма «журнала» тоже уже не работает — причем, без сомнения, работает даже меньше, чем форма «книги».

Посему направление моих разысканий: как дать какому-то сообществу одиночек пространство для изобретения?

Вот над чем я работаю, и это не имеет отношения к изданию какой-либо новой книги, но, как вы, должно быть, согласитесь, все же относительно смягчает мой отрицательный ответ на ваш вопрос.