radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
Theater and Dance

Роман Виктюк. Практика второй реальности

Katia Komarova

Этот текст был написан за два месяца до войны. Тогда изменение хода исторических событий было испытанием нового для меня художественного приема. Сейчас же метод переписывания в этом тексте приобретает политическое значение, в итоге утверждая право на независимость целой страны. Первая часть текста опирается на реальные события, происходившие вокруг театрального режиссера Романа Виктюка, и отматывает, отменяя, историю до начала прошлого века. Вторая-пятая части выстраивают новую историю, частично или полностью изменяя ключевые события в жизни режиссера и людей причастных. Вопрос, положенный в основу текста: «Что было бы, если всего этого не было?»

I

«Если бы…»

Если бы в 88-ом году утреннюю премьеру спектакля «Служанки» режиссера Романа Виктюка, одного из первых спектаклей сцены «Сатирикона», театральная Москва не приняла продолжительной тишиной, а вслед — шквалом аплодисментов?

Если бы Райкин-худрук и директор театра Давид Смелянский не выполнили волю покойного Аркадия Райкина и не приняли бы в работу на площадке театра пьесу Жана Жене «Служанки» в режиссуре Романа Виктюка в противовес непониманию принесенного материала. Если бы Роман Виктюк, прихватив с собой художника Аллу Коженкову, не заявился в «Сатирикон» без звонка и стука со словами: «Выполняю просьбу [вашего] папы», — и не прочел бы пьесу Жене в своей трактовке, разработана которая была в две бессонные ночи.

Если бы Аркадий Райкин перешагнул порог 1988-ого года. Если бы Райкин-старший после премьеры по Городинскому «Масеньких трагедий, или исповеди у шлагбаума без антракта» в московском театре эстрады не сказал Виктюку-режиссеру, что «о таком спектакле мечтал всю жизнь» и не позвал по открытии «Сатирикона» поставить все, что тот захочет. Если бы Аркадий Райкин, возделывающий театр на площадке бывшего кинотеатра «Таджикистан» на улице Шереметьевской с новым именем «Сатирикон», не успел на этот спектакль Виктюка, который премьерен был в 1987-ом году.

Если бы в спектакле не был задействован Геннадий Хазанов, имевший теплые отношения с Аркадием Исааковичем и позвавший его на премьеру. Если бы Хазанов не выплыл на авансцену, не развел руки в сломанную, небрежную, но щегольски обнимающую зал вторую позицию, а ступни не перекатывались с пятки на носок в замешательстве между третьей и четвертой — третью занять проще, ведь для ее удержания не нужна положенная балетному выворотность; в четвертой же долго не устоишь из–за строгой постановки мыска одной ноги к пятке другой, а между ступнями — пропасть, коварно засасывающая подошвы. Если бы не шагнул влево на пружинящей ноге и не сделал легкий, краткий поклон, выказав уважение монологу, режиссеру и залу. Если бы в кружении не углубился к нежного цвета ширме, положенной полукругом по периметру сцены, и не возложил правую руку с отбойным молоточком для мяса в упражнении память физических действий на фиксированную левую в позе, удерживающей невидимый смычковый. Если бы не ворвался на первый план опус номер шесть скрипичного концерта в соль миноре Антонио Вивальди. Если бы рука с молотком не бороздила смычком вены руки-скрипки.

Если бы бытовой гастрономический текст Городинского не был возведен в патетический исповедью с режиссерским Виктюка предельным натяжением слова, жеста, мизансцены. Если бы Хазанов не изменил своему «кулинарному техникуму» и не «поменял платформы» актерства.

Если бы Хазанов в детстве не увидел Райкина по телевизору в спектакле «На сон грядущий», определившем его желание быть артистом. Если будучи восьмиклассником наглый и настойчивый Гена не звонил из учительской школьного учреждения в номер Райкина, в гостиницу в надежде на удивление педагогов и оттого легкую сдачу всех контрольных работ. Если бы вместо Райкина трубку не поднимала его жена Руфь Райкина-Иоффе (называемая всеми Рома), и однажды не предложила прийти школьнику в театр, в который Аркадий Исаакович приехал с гастролями из Ленинграда. Если бы во втором отделении Гену не пересадили в оркестровую яму из–за кулис и не стало видно действие. Если бы Райкин не задал после спектакля Хазанову вопрос об увиденном.

Если бы Хазанов в детстве поверил не в Райкина, а в коммунизм? [1]

Если бы театр миниатюр под руководством Аркадия Райкина, позже ставший Сатириконом, не переехал в Москву, отделившись от основанного в Ленинграде в 1939-ом году «Театра эстрады и миниатюр». И если бы Райкин не пришел в ТЭиМ конферансье и не возглавил его через несколько лет.

Если бы не случилось Октябрьской революции, и помещение в Петрограде на Большой Конюшенной (в 39-ом отданное «Театру эстрады…») не освободилось от знаменитого ресторана «Медведь». Если бы не случилась Октябрьская революция, свершилась бы театральная революция Виктюка? О «Служанках» главная американская газета написала, что Виктюк сделал революцию, как Ленин в 1917-ом году.

***

Если бы цыганка во Львове не нагадала маленькому Роме, что он будет дирижером. Если бы маленький Рома в один день не привязал к рукам веники, не забрался на дерево, под которым собрал местную детвору, не сказал им считать до четырех и не разнеслось по улицам города гулкое «Раз, два, тры, чотырэ! ЧО-ТЫ-РЭ!», растревожившее балконы старинных домов. И под это «чотырэ» маленький Рома не взмахнул бы крыльями-вениками и не полетел прямиком вниз, на секунду поддавшись притяжению. И маленький Рома бы захныкал и отказался от мысли летать — да летать под счет! А дети не кричали, что тот летит, подпрыгивая на месте и размахивая руками-«крыльями».

Смогла бы тогда Мадам, слегка касаясь белой прозрачной тканью хореографического станка, проплывая над водоворотом козней служанок, разрушить и закон всемирного тяготения, и закон стилевого устоявшегося театрального советского? Носок опорной пружинящей ноги едва дотрагивается покрытия сцены, нога действующая возвышается в угол девяносто градусов и натяжением пятки пробивает невидимую преграду — грациозно, кошачьи, длительно. Разворот на сто восемьдесят — упругая, но тонкая мужская спина гнется чуть ниже ребер, рука отлетает назад, продолжая ее. Удар «два» — не удар, а ввинчивание сверла, медленно в привычное, его крошение.

***

Если бы упомянутого произошедшего не было? Что бы тогда было?


II

«Позвольте…»

Черный мысок ботинка отталкивает закупоренную в асфальт землю, давая начало их безвозвратному отдалению. Черный мысок ботинка неспешно занимает положение в пространстве между двумя рядами кресел автомобиля. Дверь закрывается, и колеса начинают скольжение — перекатывают увесистое тело по московским широким улицам.

Внутри молчат двое: Аркадий и Руфь Райкины. Он после долгой паузы: «Позвольте, Руфь Марковна, наконец, выразить то, что давно уже наполняет мое сердце волнением и тревогой. Позвольте просить вашего разрешения обратиться к вашему батюшке». Она неспешно поворачивает голову и смотрит на него так, как много лет назад на встрече в кинозале. Занимает исходное положение — смотрит прямо перед собой и вспоминает съемку 56-ого года, вспоминает свой объемный парик, посаженную на него шляпу, широкоплечий плащ.

За окном мелькают дома и люди, и заблудившаяся исхудавшая собака поднимает морду в небо, увлеченная пролетевшей по привычным делам птицей. И Руфь бросает взгляд на собаку — в невозможности молчать. Молчит. Нос автомобиля кренит вправо, и пассажиры сворачивают на улицу Разина. Проезжают площадь Репина, через двадцать четыре года собравшую паломников-реформаторов со всего города. Он в двадцать четыре окончил Ленинградский техникум сценических искусств, а она вышла замуж.

Направо. Налево. Вдоль растянувшейся, толстеющей Москвы-реки. Слева — Театр Эстрады. Сейчас в нем Геннадий Хазанов играет «Масенькие трагедии…» в постановке Романа Виктюка. Сейчас отбойный молоток скользит по летящей руке — телу скрипки — в памяти физических действий.

Двое в автомобиле проезжают м и м о. Из громкоговорителя доносится: «Осенние листья шумят и шумят в саду. Знакомой тропою я рядом с тобой иду…» Колеса автомобиля теряют связь с заколоченной в асфальт землей. Тело передвижного средства неспешно возвышается над городом, и двое устремляются в покойное и вечное друг с другом. И только из громкоговорителя тихо льется: «Счастлив лишь тот… кто рядом с любимой живет».


III

«Служанкам быть!»

Спектакль приняли. Но в газетах написали, что зритель не был готов к драме с Хазановым или к драматическому Хазанову, — все по-прежнему любили «студента кулинарного техникума». Режиссер Виктюк, всегда полный присказок и асиметричных взмахов руками, в этот вечер тихо проскочил в авто у черного входа и покатился по Москве.

Две ночи он спал так крепко, как никогда ранее.

***

Проснувшись летом 93-его в центре Москвы, режиссер спустился за свежей газетой. У одного из многочисленных уличных торгашей юрким глазом была выбран экземпляр с пестрым заголовком: «У Москвы есть новый театр!». Сунув продавцу-забулдыге пару бумажек, Виктюк резким движением руки присвоил печать. Над заголовком раполагалась фотография Петра Наумовича Фоменко, с которым режиссер был знаком еще по Ленинградскому театру комедии. Вторая страница рассказала об открытии Мастерской Петра Фоменко и заявленном в ней премьерном спектакле выпускного курса «Служанки» по Жану Жене. Начало сегодня в 19:00.

Покалывание пальцев левой руки, легкий холод по телу и выступивший на лбу пот остановили глаза, жадно скользившие по строке С Л У Ж А Н К И ЖАН ЖЕНЕ. Режиссер медленно закрыл газету так, что снова показалось добродушное лицо Фоменко. Скрутил ее в подзорную трубу, что-то бормоча себе под нос. Утомленный несколькими печатными предложениями Виктюк побрел к подъезду — зашел в квартиру с полной уверенностью попасть сегодня на открытие театра.

Спектакль приняли. В газетах писали, что невозможно представить лучшей Соланж, чем Мадлен Джабраилова, а Клер и Мадам так удачно решены близняшками Кутеповыми. Наталья Крымова — в “Московском вестнике”»: «Сестры-близнецы … находка для такого спектакля. Два невинных профиля, два вздернутых носика, два фарфоровых личика обворожительны и до смешного одинаковы» [2].

Виктюк весь спектакль думал о том, что пьесу Жене должны играть мужчины. Именно мужчины. Мадам должна быть одета в белый, почти прозрачный воздушный комбинезон, ее шею обязательно должно что-то стягивать, удушать. До красных резиновых перчаток Соланж это было бы, например, боа — и тоже белое, сдавливающее белое боа. А ступни должны быть покрыты белыми балетными тапочками, которые станут утверждением невинности, чистоты Мадам, этого нежного, невесомого существа. Она обязана парить! Лететь, извиваясь, не касаться пола — возвышаться над кознями этих присосавшихся животных-служанок. А по периметру сцены поставим хореографический станок — и тоже белый — как нераздельное владение пространством Мадам. Бессмысленны отвары слуг — в художественном решении сцены до акта предопределен исход! И петь будет Dalida. Она и воздух воздаст женщине. Всё — женщине! Но играть будут мужчины. Чтобы открыть женщине ее саму.

И недоумевал, почему Фоменко не взял для премьерной постановки пьесу А.Н. Островского «Волки и овцы». Этот чепец так подошел бы Мурзавецкой.


IV

«Юбка в пол»

На курсе Павла Хомского в ГИТИСе долго выбирали материал для капустника. От чего оттолкнуться, чтобы смехом наполнился зал. Кто-то вспомнил, что рок-опера «Юнона и Авось» Марка Захарова недавно отмечала юбилей. При том внутри столько песен и танца, что и повторить, и переделать можно.

Стали думать, кто же в капустнике должен сыграть графа Резанова. Кандидатуры были две: Алексей Макаров и Дмитрий Бозин. Макаров действительно подходил на эту роль — многие уже тогда мечтали видеть его в белой рубашке с V-образным вырезом и плотно сидящих по фигуре брюках, — то были студентки разных наборов. Бозин же не испытывал и малейшего желания становиться романтическим героем, пусть и в шуточных зарисовках, — его уже тогда влекла другая энергия, из глубин природного, шаманизм правил его телесным, голосовым выражением, иные формы показа.

Как в итоге был утвержден Бозин на роль Резанова, никто не помнит. Но он даже предложил несколько режиссерских решений, вроде обмена одеждой Кончиты с Резановым, так что последний весь капустник расхаживал — нет! — на пружинящих коленях с асимметричными руками разрезал сценические планы в пущенной в пол юбке. На последнем курсе повторяли лучшие отрывки из всех капустников обучения — в этом варианте Кончиту уже играл мужчина. И это был ранее отвергнутый Макаров.

На первый капустник был приглашен Марк Захаров. И после слов Резанова-Бозина, выпрыгнувшего на авансцену перекидным: «Да будет судьба России крылата парусами!», и взмаха на томном и крайне раздельном «п-а-р-у-с-а-м-и» черной, шелковой юбкой вверх, так что та действительно стала парусом, обнажив исподнее актера с американским флагом, режиссер не смог сдержаться и громко рассмеялся.

После Захаров подошел к Бозину, улыбаясь, поблагодарил за «парус». Там же выразил желание однажды поработать с актером.

В 2005-м году по аварии, в которую попал Николай Караченцов, возникла потребность во введении актера на роль Резанова в Ленкоме. Марк Захаров не сразу вспомнил о Бозине — сначала пробовали Дмитрия Певцова (съемки в кино- и телепроектах в середине нулевых забрали все его время). Это потянуло за собой поиск нового: и через некоторое время Захаров пригласил Бозина на разговор.

Но Бозин не пришел. Он не мечтал «проживать» Резанова, а «быть маской» в этой роли, в этом спектакле не представлялось ему возможным.


V

«Нужно снова взлететь…»

Виктюка пригласили в Львовский театр юного зрителя поставить «Маленького принца» Экзюпери. Спустя тридцать лет режиссер возвращается в театр, в котором начался его профессиональный путь. Но исходным было не обучение, не первые роли, не первые постановки на сцене театра, а увлекшая его птица, что побудила летать.

Перед очередным репетиционным днем Виктюк вышел из подъезда, прошел несколько поворотов по улицам города и свернул во двор своего детства. Дерево стояло там же, где и полвека назад, но будто уменьшилось. Нет, просто маленький Рома стал Романом Виктюком. Или не совсем?

Маленький Рома опустил голову, его взгляд в аккурат упал на хозяйственную дверь, где обычно старый дворник-пройдоха проводил досуг за рюмкой дешевого портвейна. В два прыжка мальчик подскочил к двери и рванул за ручку — дворника внутри не оказалось. Справа стояло два чистых веника, а рядом — пара мотков веревки. Рома прихватил подмышку обнаруженное и быстрым шагом вернулся к дереву. Примотав веники к рукам — к правой крепить оказалось сложнее, ведь левая с приделанным грузом уже не сгибалась в локте, мальчик запрокинул голову и увидел ту самую ветку, которая должна была оказаться трамплином. С тяжестью шестидесятилетнего мужчины Рома забрался на нее. Посмотрел вниз, слегка пошатываясь на раскачивающейся ветке. Подумал, надо досчитать до четырех, и на «четыре!» оттолкнуться.

Рома закрыл глаза — один! Окончательно решив научиться летать, взмахнул ресницами — два! Развел руки с привязанными вениками в стороны, как птица, — тры! ЧО-ТЫ-РЭ, и полетел…

Приземление Ромы смягчили мешки с мусором, скопленные под деревом в очередном загуле местного дворника.

В голове что-то прозвенело. Роман Виктюк открыл зажмуренные в полете глаза. Среди мультипликационных кружащихся звезд высветилось:

Театр Романа Віктюка


Примечания

[1] Вариант цитаты Геннадия Хазанова из интервью 1991-ого года: «Этот человек [Аркадий Райкин] был для меня в те годы просто богом. В коммунизм я не верил тогда уже, а вот в Райкина верил…»

[2] В реальности эта цитата Натальи Крымовой о премьере спектакля «Волки и овцы», пост. Петра Фоменко, 1992 год, — в нем играли сестры Кутеповы. Мадлен Джабраилова исполнила главную роль в этом же спектакле.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.

Author