Читательский конспект с пояснениями

Этот текст — мой личный читательский конспект книги Сёрена Кьеркегора «Болезнь к смерти». Изначально я писал его для себя: чтобы лучше понять структуру произведения, связать между собой основные понятия и иметь возможность позднее быстро восстановить ход рассуждений автора.

Конспект не является академическим исследованием и не претендует на единственно правильную интерпретацию Кьеркегора. В нём сочетаются близкий пересказ текста, отдельные фрагменты, записанные словами автора, и мои собственные пояснения сложных мест. Я старался прежде всего сохранить внутреннюю логику книги: от определения человека как синтеза конечного и бесконечного — к формам отчаяния, пониманию греха и заключительной формуле веры.

Этот материал предназначен для сопровождения чтения или последующего повторения. Ключевые формулировки выделены наклонным шрифтом, а мои пояснения — *.

Небольшое уточнение к терминологии

* В конспекте несколько раз используется образ «равновесия» или «баланса». Он удобен для первого понимания, однако у Кьеркегора речь идёт не только о механическом равновесии двух сторон, а о правильном отношении Я к самому себе и к силе, которая его положила.

1. Человек как синтез и возможность отчаяния

Часть 1.

Книги 1-2

Человек — это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости, короче говоря, синтез.

* Конечное — это всё то в человеке, что привязывает его к материальному миру, времени и социальному пространству. (тело, законы физики, прошлое, социальные обязательства, работа, брак, семья и т. д.)

* Бесконечное — это сфера духа, вечности и свободы, которая живет внутри человека и позволяет ему подниматься над своей материальной природой. (рефлексия, воображение, мечты, духовный потенциал, способность выбирать.)

* Но сам по себе этот баланс — еще не личность. Животные тоже как-то существуют в мире. Настоящее «Я» рождается в тот момент, когда вы начинаете осознавать этот баланс и управлять им. Но тут как раз возникает «Отчаяние». Отчаяние возможно только потому, что в человеке есть вечное начало (дух).

То, что мы подвержены этому, возвышает нас над животными, это преимущество, которое отличает нас совершенно иным образом, чем прямая походка, ибо оно служит знаком нашего бесконечного превосходства и величия нашей духовности. Превосходство человека над животным состоит в том, что мы подвержены отчаянию.

* Человек находится в равновесии между конечным и бесконечным и любой перевес приводит к отчаянию, только немного к разным.

Большая часть людей живет, не особенно задумываясь над своим духовным предназначением, отсюда и вся эта ложная беззаботность, это ложное довольство жизнью и так далее — то, что как раз и есть само отчаяние. Но из тех, что называют себя отчаявшимися, обыкновенно есть те, кто имеет в себе достаточно глубины, чтобы осознавать свое духовное предназначение, и другие, которых привели к осознанию этого предназначения тяжкие события и суровые решения; помимо таких людей, других нет вовсе, ибо тот, кто не отчаялся, должно быть весьма редким существом.

Когда опустеют песочные часы земного времени, когда вокруг тебя все станет молчанием — вот тогда, будь ты мужчина или женщина, богач или бедняк. Будет ли праздноваться твоя слава или же позабытый всеми на свете. Кем бы ты ни был, тебя вечность будет спрашивать лишь одно: была ли твоя жизнь причастна к отчаянию? И если твоя жизнь была одним лишь отчаянием, все остальное уже неважно. Были там победа или поражение — для тебя все потеряно, вечность не признает тебя своим, она пригвоздит тебя к твоему собственному Я, к твоему Я отчаяния.

* Быть «своим» для вечности — значит реализовать замысел о себе. Найти то самое равновесие, о котором писалось ранее. Быть своим для вечности — это значит мужественно принять свое «Я» со всеми его ограничениями, слабостями и силой, отказаться от всех социальных масок и иллюзий и в этой абсолютной честности опереться на Силу, которая тебя создала.

2. Формы отчаяния

Книга 3

Я — это осознанный синтез бесконечного и конечного, который относится к себе самому и целью которого является стать собой самим.

Отчаяние попадает под двойную категорию конечного и бесконечного.

1. Отчаяние бесконечного, или недостаток конечного

В центре этого отчаяния стоит рефлексия и воображение. Воображение — это рефлексия, которая создает бесконечное. Именно воображение вообще переносит человека в бесконечное, но делает это, лишь удаляя его от самого себя и препятствуя ему вернуться к самому себе.

Так ведут себя воображаемое существование, уходя в бесконечное или же замыкаясь в абстрактном, все так же лишаясь его.

Но даже в человеке, который, таким образом, пал жертвой воображаемого и, следовательно, является отчаявшимся, жизнь вполне может продолжаться, как это обычно и наблюдается; подобно всем прочим, он может быть полон временного, заботиться о любви, семье, почестях и внимании к другим; возможно даже не будет заметно, что в более глубоком смысле этому человеку не хватает Я.

Худшая из опасностей — потеря своего Я — может пройти у нас совершенно незамеченной, как если бы ничего не случилось. Ничто не вызывает меньше шума, никакая другая потеря — ноги, состояния, женщины и тому подобного — не замечаются столь мало.

2. Отчаяние конечного, или недостаток бесконечного.

Недостаток бесконечного стесняет и ограничивает.

«Я» никоим образом не должно из страха перед другими отказываться быть собою или же опасаться быть собою полностью, во всей своей особенности — той особенности, в которой являешься действительно собою для самого себя.

Увидев вокруг себя столько людей, взвалив на свои плечи столько человеческих забот, пытаясь уяснить, каким образом идет мирская жизнь, такой отчаявшийся забывает о себе самом, забывает свое божественное имя, не осмеливается верить в себя и считает слишком дерзким быть собою, а потому полагает, что проще и надежнее походить на других, быть воплощённым обезьянничаньем, одним из номеров, поглощенных стадом.

Ценой потери своего Я такой отчаявшийся тотчас же обретает бесконечную ловкость, благодаря которой его всюду охотно принимают и он достигает успеха в мире.

Ибо если я рискую и ошибаюсь — ну что ж! — жизнь наказывает меня, чтобы спасти. Но если я не рискую ни в чем главном, я выигрываю и трусливо получаю сверх всего все блага мира — но теряю свое Я.

б) Отчаяние, увиденное с точки зрения двойной категории возможности и необходимости.

* Личность — это осознанный синтез необходимости и возможности.

* Необходимость — это всё то в вашей жизни, что уже зафиксировано, неизменно и поставлено перед фактом. Это рамки реальности, которые вы не выбирали, но внутри которых вы обязаны существовать. (тело, генетика, место и эпоха рождения, ваше прошлое)

* Возможность — это пространство потенциала, выбора и будущего. Это всё то, кем вы можете стать, и то, какие решения вы можете принять. Это сфера человеческой свободы. (Воображение, планы, мечты)

1. Отчаяние возможности, или недостаток необходимости.

Если возможное перепрыгивает через необходимость и, таким образом, Я устремляется вперед и теряется в возможном, не укореняя взывающего в необходимости, налицо отчаяние возможного. Это Я становится тогда абстракцией в возможном, истощается там и бесплодно барахтается, не меняя, однако же, места, ибо истинное его место — это необходимость: становиться самим собою — это движение на месте. Становиться — само по себе уход куда-то, но становиться собою — это движение на месте.

Несчастье такого Я состоит не в том, что оно ничего не добилось в этом мире, но в том, что оно не осознало само себя, не заметило, что его собственное Я есть четкая определенность, а стало быть, необходимость. Вместо этого человек потерял сам себя, позволив своему Я воображаемо отражаться в возможном. Нельзя увидеть себя самого в зеркале, не узнав себя тотчас же, иначе это не значило бы увидеть себя, но просто увидеть кого-то. А ведь возможное — это поразительное зеркало, которым можно пользоваться только с крайней осторожностью и предусмотрительностью.

Возможное поистине содержит в себе все возможности, а следовательно, и все заблуждения, которые, по сути, сводятся к двум. Одно принимает вид желания, ностальгии, тогда как другое — воображаемой меланхолии (надежды, страха или тоски).

2. Отчаяние необходимости, или недостаток возможного.

Если возможного недостает, если судьба распоряжается так, что его недостает некоему существованию, такое существование является отчаявшимся и будет таким во всякое мгновение, когда ему недостает возможного.

Порой довольно и изобретательности людей, чтобы обнаружить нечто, но для крайнего предела, когда речь идет о вере, существует лишь одно лекарство: для Бога все возможно.

В возможном верующий сохраняет вечное и надежное противоядие от отчаяния.

* Недостаток возможного означает, что все стало для нас необходимостью или банальностью. Банальность — это ситуация, когда человек полностью смирился с тем, что мир серый, плоский и предсказуемый.

Чтобы обрести и Я и Бога, нужно, чтобы воображение подняло нас над туманами вероятного, вырвало нас из его пределов и, делая возможным то, что превышает меру всякого опыта, научило бы нас надеяться и бояться или же бояться и надеяться.

* Верующий человек, в метафизическом смысле, — это тот, у кого внутри всегда открыто окно в Возможность. Что бы ни происходило в конечном мире, какие бы бетонные стены необходимости его ни окружали, он знает, что у Абсолюта всегда есть сценарий, который превышает меру любого земного опыта. Это знание и есть то самое «надежное противоядие от отчаяния».

а) Отчаяние, которое и не подозревает о себе, или же отчаявшееся неведение того, что имеешь Я, вечное Я.

Обыкновенно это право на придирку недооценивают, подобно тому как чаще всего люди далеки от того, чтобы счесть высшим благом отношение к истинному, то есть свое личное отношение к истине; подобно тому как они далеки от того, чтобы вместе с Сократом сознавать, что худшее из зол — это заблуждаться; у них чувства чаще всего побеждают разум.

Попросту он является жертвой чувственности, и душа его совершенно телесна, жизнь его знает лишь категории чувств — приятное и неприятное, отказываясь от духа, истины и прочего.

Если отчаяние его заключено в заблуждении, то неосознавание этого углубляет заблуждение: так он одновременно оказывается и в отчаянии, и в заблуждении.

* Человек бессознательного отчаяния считает себя хозяином своей жизни. Он может быть успешным, веселым, душой компании. Но он находится в абсолютном неведении относительно своего «Вечного Я». Он просто не знает, что внутри него есть измерение духа.

* Человек в неосознанном отчаянии не ищет выхода, потому что не видит стены своей тюрьмы. Его заблуждение подменяет реальность. Он проживает чужую, шаблонную жизнь, умирает и так и не успевает родиться как уникальная личность.

б) Об отчаянии, сознающем свое существование, стало быть, осознающем Я в некой вечности, и о двух формах этого отчаяния: одной, когда не желают быть собою, и другой, когда этого желают.

Отчаяние, когда не желают быть собою, или отчаяние-слабость.

1) Отчаяние во временном или же во временных вещах

Непосредственный человек является — если уж определять его и определять его Я под углом зрения духовного — всего лишь еще одним явлением, еще одной деталью в необъятности временного, всего лишь составной частью остального материального мира, и такой человек содержит в себе лишь ложное подобие вечности. Таким образом, его Я в качестве составляющей части прочего вполне может ожидать, желать, наслаждаться…, но оно всегда остается пассивным; даже если это Я желает, оно всегда остается как бы в дательном падеже, как если бы ребенок говорил: «мне хочется».

Его отчаяние должно прийти извне, а это — не что иное, как пассивность.

* Непосредственный человек не выбирает свою жизнь сам. Он плывет по течению материального мира. Его «Я» находится в «дательном падеже» потому, что им постоянно кто-то или что-то движет: погода, мода, мнение друзей, случайная удача или неудача.

Отчаяние в непосредственном проистекает из того, что этот дорефлексивный человек называет избытком счастья; непосредственное, как таковое, — это, по сути, нечто весьма хрупкое, и всякая чрезмерность, приводящая в движение рефлексию, ввергает его в отчаяние.

Отчаяние во внешнем само по себе даже не является отчаянием, однако о нем так говорят, и это называют отчаянием.

Если бы внезапно все переменилось — весь этот внешний мир — и желание его исполнилось бы, легко было бы видеть, как он сразу же оживился бы, приосанился и вновь начал бы бегать по своим делам.

В этом и состоит отчаяние в непосредственном: не желать быть собою, или еще хуже: не желать быть Я, или же самое худшее: желать быть другим, желать себе новое Я.

Отчаиваться во временном или же в некой временной вещи — это самый распространенный вид отчаяния, в особенности в его второй форме, когда непосредственное как бы смешивается с некоторой долей рефлексии о себе самом. Чем больше отчаяние пропитывается рефлексией, тем менее оно очевидно или тем менее оно встречает самое себя. Так, верно, что большая часть людей не проникает слишком глубоко в основу своего отчаяния, что вовсе не доказывает, что у них его нет.

2) Отчаяние относительно вечного или же в себе самом.

И это последнее отчаяние уже есть существенное продвижение вперед. Если прежде мы имели дело с отчаянием-слабостью, то здесь человек отчаивается в своей слабости, хотя и такое отчаяние проявляет пока что отчаяние-слабость в отличие от отчаяния-вызова.

От этого его точка зрения меняется: все более осознавая свое отчаяние, он знает теперь, что отчаивается относительно вечного, что отчаивается в себе самом, в своей слабости придавать слишком большое значение временному, — а это для его отчаяния тождественно потере вечности и своего Я.

* Это все еще отчаяние-слабость, но теперь человек отчаивается по поводу собственной слабости. Он злится на себя за то, что он такой уязвимый. Он понимает, что потерял вечность, и эта рана становится внутренней, глубокой и неизлечимой силами обычного земного комфорта.

Само возрастание напряженности в некотором смысле сближает это отчаяние со спасением. Ибо сама его глубина уберегает его от забвения, от легкого зарубцевания, — потому оно всегда сохраняет шанс на спасение.

Будучи поглощенным отношением своего Я к себе самому, герметически отчаявшийся все же вполне может на протяжении многих часов, отчасти занимаясь вечностью, хотя часы эти отнюдь не прожиты им для нее; по сути, он не продвигается вперед. Но когда эти часы проходят и его потребность в одиночестве получила свое удовлетворение, он смотрит на это как на выход, побег куда-то — даже когда возвращается к своей жене и к детям.

* Герметично отчаявшийся человек уже не может исцелиться земными средствами. Никакой социальный успех, никакие развлечения не заставят его забыть, что его «Я» надломлено. Эта рана постоянно кровоточит. И именно то, что она не заживает, оставляет ему шанс на подлинное спасение — у него просто не остается другого выбора, кроме как в какой-то момент полностью сломать свой эгоцентризм и открыться Богу.

Отчаяние, когда желают быть собою, или отчаяние-вызов.

Он использует при этом вечность, его отчаяние столь приближается к истине, и как раз потому, что он столь близок к ней, он идет бесконечно дальше.

В этой форме отчаяния человек все больше и больше осознает свое Я, стало быть, он все больше и больше осознает, что такое отчаяние, равно как отчаянную природу состояния, в котором он пребывает.

Отчаяние, когда человек желает быть собою, требует осознания бесконечного Я, которое в основе своей является всего лишь наиболее абстрактной формой Я — самой абстрактной из всех возможных.

С помощью этой бесконечной формы такое Я отчаянно желает распоряжаться собою или же, выступая собственным творцом, создать из своего Я то Я, которым оно желало бы стать, избрать нечто допустимое и недопустимое для себя внутри конкретного Я.

Если отчаявшееся Я является активным, его отношение к себе самому в основе своей остается опытным, каким бы великим или поразительным ни было его предприятие и каким бы он ни был настойчивым.

* Активное Я начнет увлеченно рисовать воображаемые картины у себя в голове, объявляя себя величайшим мастером ментальной живописи. Ему весело, он занят самотворением, хотя на стенах пусто.

Если же отчаявшееся Я пассивно, отчаяние все равно остается таким, когда желают быть собою. Возможно, испытывающее Я, подобное уже описанному, желая предварительно сориентироваться в своем конкретном Я, наталкивается на некоторую трудность, на то, что христиане назвали бы крестом, то есть на некое фундаментальное зло, каким бы оно ни было.

Однако чем больше осознания в этом пассивном Я, которое страдает и все же отчаянно желает быть собою, тем больше сгущается отчаяние и тем больше оно превращается в демоническое отчаяние.

Но по мере такого одухотворения человек все больше и больше, с каким-то демоническим тактом заботится о том, чтобы укрыться под прикрытием герметизма и затем облачиться в какой угодно внешний вид, как можно более незначительный и нейтральный.

Тогда как отчаяние-слабость избегает утешения, которое имела бы для него вечность, наш демонический отчаявшийся также не хочет ничего знать о вечности, но совсем по другой причине: это утешение погубило бы его, оно уничтожило бы общее возражение, которое он составляет против существования.

3. Отчаяние как грех

Книга 4

Отчаяние — это грех.

Грешат, когда перед Богом или же с идеей Бога, отчаявшись, не желают быть собою или же желают быть таковым. Таким образом, грех — это либо слабость, либо вызов, доведенные до высшей мощи, стало быть, грех — это сгущение отчаяния. Ударение ставится здесь на том, чтобы быть перед Богом или же иметь идею Бога; это и создает из греха то, что юристы называют «определенным отчаянием»; его диалектическая, этическая, религиозная природа состоит в идее Бога.

Быть собою перед Богом — вот его наибольшее желание, за исключением той постоянной точки, в которой его Я страдает, — здесь этот отчаявшийся не желает быть собою; он рассчитывает, что вечность избавит его от этого, но здесь, в этом мире, несмотря на все свое страдание, он не может решиться принять его, самоуничтожиться под тяжестью этого страдания, как это делает верующий.

Однако принять страдание по примеру верующего — вот на это он не способен; иначе говоря, в целом он от этого отказывается, или, скорее, его Я теряется тут в туманности.

Однако он любит религию как несчастный влюбленный, не будучи в строгом смысле слова верующим; от веры у него есть лишь первый элемент, отчаяние; а в этом отчаянии у него есть жгучая ностальгия по религии.

Градации в осознании Я.

Такая градация осознания до сих пор рассматривалась под углом зрения человеческого Я — такого, мерой которого является человек; так она и разбиралась. Однако то же самое Я перед лицом Бога обретает от этого новое качество или определение.

Прежняя догматика не ошибалась, когда утверждала, что предстояние перед Богом возвышало грех к бесконечной мощи.

Ошибкой было бы рассматривать Бога лишь как некоторым образом внешнее по отношению к нам, признавая, так сказать, что человек не всегда грешит против него.

Или скорее, то, что превращает человеческую ошибку в грех, — это осознание, которое было у виновного, — осознание того, что он предстоит перед Богом.

И одним из главных определений христианства является то, что противоположность греха — не добродетель, но вера.

Ну, а само христианство! Урок, который оно преподает, состоит в том, что этот индивид, как и всякий индивид, как любой другой — будь то муж, жена, служанка, министр, купец, цирюльник, ученая крыса и так далее, — что этот индивид существует перед Богом, — этот индивид, который, возможно, всю жизнь гордился бы, что один раз поговорил с королем, — этот самый человек, который должен был бы уже быть кем-то, чтобы дружески общаться с тем или этим лицом, — этот человек существует перед Богом, может говорить с Богом, когда этого пожелает, будучи всегда уверенным, что его услышат, и именно ему предлагают жить в тесном общении с Богом!

Но если он возмущен, это значит, что все это чересчур высоко для него, что он не может вместить это у себя в голове, а это, в свою очередь, значит, что он не может говорить об этом искренне, вот почему ему приходится устранять это, делать из этого ничто, безумие, глупость — настолько это, по-видимому, душит его.

Если он верит, воодушевление его веры никогда не является защитой, это всегда нападение, победа; верующий — это победитель.

Сократическое определение греха.

Грешить — значит не знать. Как известно, таково сократическое определение, которое, как и все, что исходит от Сократа, всегда остается достойным внимания.

Если грех — это, по сути, неведение, то его существование действительно разрушается. Ибо если признать это, остается только верить, как, впрочем, и делал Сократ, что никто никогда не совершает неправого, зная, что такое правое, или же что никто никогда не будет этого делать, зная, что это неправое. Стало быть, если Сократ все это так определил, греха не существует.

Чего же недоставало Сократу в его определении греха? Воли, вызова.

Если некто не совершает праведных поступков — значит, он этого не понял; он просто не представляет себе этого; если он утверждает это — значит, он заблуждается; если он повторяет это, клянясь всеми чертями, — значит, он просто бесконечно удаляется, отклоняясь наибольшим образом. Но это значит, что Сократ прав. Человек, творящий правое, все-таки не грешит, и если этого он не делает, то потому, что он этого не понял; истинное понимание правого быстро заставило бы его грешить, он тотчас же стал бы эхом своего понимания; а значит, грешить — это не знать.

Вначале осознание иссушается. Затем остается лишь узнать, что думает об этом сухом остатке воля. Воля ведь — деятель диалектический, который, в свою очередь, распоряжается всей низшей природой человека. Если она не дает согласия на итог осознания, она, однако же, вовсе не принимает с необходимостью решение делать противоположное тому, что схвачено осознанием, — подобные разногласия весьма редки; однако она позволяет пройти некоторому времени, тем самым открывается возможность замещения, а она говорит: поглядим завтра. Между тем осознание все больше затемняется, и все больше побеждают низкие стороны нашей природы.

Грех состоит не в том, что не понимают правого, но в том, что его не желают понять, не желают правого.

Понимание — это удел людей, отношение человека к человеку; однако вера — это отношение человека к божественному.

Для христианина грех, стало быть, пребывает в воле, а не в сознании.

Стало быть, это вполне христианская истина, когда утверждают, что грех — это неведение, но именно неведение собственной природы.

О том, что грех есть не отрицание, но нечто положительное.

Тайна всякого понимания заключена в том, что сам акт понимания всегда превосходит тезис, который он полагает.

Именно это выражено в тезисе, что грех — это нечто положительное; его позитивность состоит как раз в том, чтобы быть перед Богом.

«Когда, будучи наставлен откровением Божьим о том, что такое грех, пребывая перед Богом в отчаянии, человек не желает быть собою или же желает быть собою», он является грешником.

Столь удалена от добра (от веры), что она почти слишком не-духовна, чтобы именоваться грехом, почти слишком не-духовна даже, чтобы именоваться отчаянием.

* Человек, который живет исключительно животными потребностями, бытовым комфортом и социальными ритуалами, настолько плоский и пустой внутри, что он даже не дорос до подлинного экзистенциального отчаяния. В нем нет «Я», которое могло бы страдать перед Богом.

А тот, кто доказывает и доказательно защищает это, вовсе не любит, но притворяется таковым и, к несчастью или же к счастью, делает это так глупо, что лишь выдает тем самым свой недостаток любви.

4. Продолжение греха

Книга 5

Продолжающееся состояние греха — это лишний грех; или же мы можем сказать, чтобы использовать более четкое выражение и развить его дальше: оставаться во грехе — значит возобновлять его, значит снова грешить.

В этой гибели, вместо подлинной непрерывности вечности — непрерывности для верующего, который знает, что находится перед Богом, — он не видит непрерывности собственной жизни, для него существует лишь непрерывность греха.

Однако для христианина грех (а в него надо верить, ибо это парадокс, это непонятное) есть положение, которое развивается из самого себя, а значит, непрерывность все более и более позитивная.

Грешник весьма не прав, когда видит возрастание греха только с появлением каждого нового греха, — ведь, по сути, для христиан состояние, когда человек остается во грехе, уже является увеличением, является новым грехом.

Пребывать во грехе хуже, чем совершать каждый отдельный грех, ибо такое пребывание — это грех вообще.

Всякое существование, в котором преобладает дух, даже если этот дух считает себя автономным, подчинено внутренней последовательности, последовательности трансцендентного источника, который зависит по меньшей мере от одной идеи.

Грех отчаяния в собственном грехе.

Когда отчаиваются в своем грехе, это означает, что грех заключен внутри своей собственной последовательности или же стремится там оставаться.

Грешить — значит отделяться от добра, но отчаиваться во грехе — это вторичное отделение, которое выжимает из греха, как из плода, последние демонические силы; тогда, в этом ожесточении или дьявольском укреплении, будучи пойманным внутри собственного сознания, он вынуждает себя считать не просто бесплодным и тщетным то, что зовется раскаянием и милостью, но также видеть в этом опасность, против которой он более всего вооружается, — подобно тому как поступает человек добра перед лицом искушения.

Грех отчаяния относительно возобновления грехов.

И вот теперь — человеческое Я перед Христом, Я, которое даже здесь, приходя в отчаяние, не желает быть собою или же желает быть собою. Способность отчаиваться относительно возобновления грехов сводится, по сути, к одной из двух формул отчаяния: отчаянию-слабости или отчаянию-вызову; благодаря возмущению первое из них не осмеливается верить, а второе отказывается это делать. Однако здесь слабость и вызов (поскольку речь идет не просто о том, чтобы быть Я, но быть таковым в качестве грешника, — стало быть, в качестве своего несовершенства) прямо противоположны тому, чем они обыкновенно были прежде.

Человек бывает фамильярным с Богом, только находясь от него дальше всего, ибо такая фамильярность может родиться только благодаря удаленности; рядом с Богом нельзя быть фамильярным, а если человек все же таков — это знак того, что он пребывает еще далеко. Таково бессилие человека перед лицом Бога!

«Ты должен верить (Du skal troe!)» — было сказано некогда весьма четко, без тени романтизма, ну, а сейчас гениальным и глубоким считается говорить, что ты этого не можешь.

Серьезность греха — это его реальность в индивиде, в вас или во мне; гегелевская теология, принужденная все время отворачиваться от индивида, может говорить о грехе только легкомысленно. Диалектика греха следует путями, диаметрально противоположными диалектике спекуляции.

5. Заключительная формула

В отношении к самому себе, желая быть собою, Я погружается посредством собственной ясной прозрачности в ту силу, которая его полагает.

Разбор данной формулы:

* «В отношении к самому себе, желая быть собою» — человек полностью принимает свою реальность, прекращает бежать от себя (слабость) и прекращает бунтовать, строя из себя кого-то другого (вызов).

* «Посредством собственной ясной прозрачности» — человек уничтожает скрытность и герметизм. Сбрасывает все маски, становится абсолютно честным и чистым перед собой и миром.

* «Погружается в ту силу, которая его полагает» — человек отпускает судорожный контроль над жизнью, ломает эгоцентризм и укореняет свое «Я» в Боге.

* Это личность, которая полностью приняла свою реальность, со всеми своими дефектами и болями. Такой человек не бежит от себя и не строит из себя сверхчеловека. Он сбросил все социальные маски и внутренние баррикады, став абсолютно честным и «прозрачным». И самое главное — он перестал судорожно цепляться за контроль над жизнью, доверив основание своего бытия Богу.

Использованное издание:

Кьеркегор С. Болезнь к смерти / пер. с датского Н. В. Исаевой и С. А. Исаева. — М.: Академический Проект, 2012.