В.А.Ш

Крис Ш.....

Я и не заметил, как наступило лето. Я в принципе тогда многого не замечал. Да и сейчас тоже.

Но лето в наших местностях было сродни осени — холодное, сырое, враждебное, но лето. И потому нет-нет, а на рыбалку самая пора. Хотя рыбак из меня…

Да я, если честно, ни на какую рыбалку отродясь не собирался — Веня меня доконал. Поехали, мол, научу! Ну я и согласился, — не столько даже из-за самой удиловки, сколько из-за драников его бабушки, к которой мы должны были заскочить. Драники. Представления не имею, что это за яство, но как он мне его описывал, как описывал! Хотя название, признаться, настораживает.

Я посмотрел в окно. Двор серой клеткой. Дома из кубиков. Плачущие какой-то ржавчиной рамы. А внизу мешанина из машин, покрышек, облупленных лавочек, «детской площадки» и остатков когда-то роскошного асфальта. Никакое лето не скрасит этот пейзаж. Он живёт вне всяких времён года. Это само по себе время года или столетия. Мне так кажется.

А ещё мне кажется, что встали мы слишком рано. Никаких копошений внизу нет. А наверху что? Блёклое небо всё поглотило, но, кажется, дождя не предвидится. Будет прохладно. Не самый лучший день для рыбалки. Но был ли хоть когда-то этот лучший день? Не припоминаю.

В прихожей раздался дряхлый, жалобный звоночек «вертушки». Я вяло подошёл к телефону, взял трубку.

— Ну ты чо там, — треснул мне в ухо Венин голос, — встал?

— Это да, — занудно начал я, — но день сегодня не тот. Может, завтра?

— Какой завтра?! — удивлённо и настойчиво затрещал он. — Я уже «буханку» испек. Еле как с родоками договорился, спектакль устроил, а ты мне «может, завтра?» Может — не может, а сёдня! Давай там живее, я у своей пекарни жду.

И бросил трубку. Ну ладно. Коли «испёк», то делать нечего. Да и что по существу делать? Ну вот я встал рано, лечь спать — не засну уже. Лежать да в потолок плевать? Выбора нет. Тем более драники эти мне всю голову подрали. Что ж это такое?

Я сонно облачился в какую-то одежду, какую имел, проверил, всё ли выключено из розеток, и двинулся к выходу. Краем глаза я зацепил зеркало и взглянул на себя.

Бледный, щуплый, носатый, сутулый, вечно чем-то недовольный, скорченный снаружи и внутри. Усишки там какие-то. В общем, мох. Лучше бы не смотрел…

«Это я? — спросил я у него, стоя в тёмной и чахлой прихожей. — Почему я такой? Такой… мшивый? Чего у меня нет? Хата есть, жратва есть, одежда есть… Всё вроде присутствует. Ничего больше не надо… — Я иступлёно впялился прямо в затемнённые глаза. Мне стало немного страшно. — Не надо? НЕ НАДО? ТОЧНО? — Тут я увидел его выпученные глаза и по-животному отскочил назад. — Наверное что-то да надо. Не надо было бы, так я б этой дурью не маялся. Но что?» — мучительно протянул я. Ну ладно. Пора было идти.

Вышел я из квартиры, провернул ключом в замке, раз десять проверил, вроде бы убедился и пошёл. Путь до его «пекарни» был недолгий: несколько дворов миновать.

Пока я к нему шёл, задумался. А, наверное, правильно, что встали мы рано. Все ещё спят. Это хорошо. Никого и ничего лишнего нет. Потому что прав водительских у нас тоже нет. Но, по словам Вени, водить он умеет. Вроде. По крайней мере, за рулём будет он. К тому же, ему уже восемнадцать есть, а мне пока нет. Всё, получается, в его руках. И жизнь моя тоже…

Я шёл, глядя лишь под ноги. Почему? А знал бы сам… Может, в ногах вся сила? Ведь если бы не они, то человек не повидал бы этот мир, не смог бы ощутить его рельеф, не описал бы его причуды, да и не нашёл бы другого человека, а лишь торчал бы только на своей лужайке, как пень. Не открыл бы Колумб Новый Свет и не попробовал бы я драников. Хотя даже те, у кого есть ноги, этими ногами добровольно отказываются пользоваться.

И пока я размышлял над такими вопросами сродни «курица или яйцо?», услышал где-то сзади знакомый голос.

— Ты куда? — окликал меня Веня.

Я обернулся. «Пекарня», то есть гараж его, был метров на двадцать позади меня. «Но если бы человек пользовался своими ногами, глядя только на них, то также много чего упустил бы», — подумал я.

Я вернулся к незамеченному гаражу.

— А что ты сразу меня не позвал? — спросил я у Вени. — Решил глянуть как далеко уйду?

— Далеко бы ты не ушёл. Рано или поздно, но обо мне вспомнил. Я решил, что рано.

— Ну ладно, — говорю. — Где твоя «буханка»-то?

— Сейчас выгоню, — говорит. — Ты давай тогда ворота открывай.

Открыли ворота, он выгнал буханку. Признаться, мне всегда хотелось заглянуть в её салон. Это ведь целый дом на колёсах! Там сидений много, а главное — столик… Жил бы там, если б права имелись.

— Можно я салон гляну?

— Да гляди.

И пока он закрывал гараж, я заглянул в салон. Мои ожидания переправдались. Здесь был столик, сиденье, и даже лежанка! Да на такой хоть весь мир объездить! Не то что мир — Луну, Марс, Венеру и Юпитер!

— Ты чо там как в музее? , — отрезвил меня Веня. — Давай вперёд, а то времени мало.

Мы сели. Я, кстати, ничего не сказал про Веню. Неуважительно было бы оставлять его обесформленным. Венедикт — имя интересное, но «Веня» куда многограннее. Да и удобнее. Сам он был не тонок и не толст, курчав, с каре, нос картошкой, бородка. Оделся он в зелёный камуфляж, из-под куртки чёрная майка. В общем, туя. И зимой и летом единой душой и одним цветом. Познакомились мы с ним в технаре, в котором до сих пор числимся последний месяц. Он здесь до этого не жил, вроде, а переехал с семьёй, «чтобы учиться». Но это предлог такой, — сам он мне настоящую причину не называл ещё. По существу у меня кроме Вени никого нет и не было. До этого я просто гнил под камнем на дне моря. Но он этот камень нашёл и откопал меня. Хотя, может, и не хотел. Теперь мы гниём вместе. Точнее я гнию, а он рядом. Спасибо ему, что нашёл.

Так вот, сели мы. Он завёл буханку. Она вся затряслась.

— Куда путь-то держим? — рассеяно спросил я у него.

— Как куда? — с недоумением начал он. — К бабушке заскочим, снасти все возьмём, а там глянем.

— Что глянем?

— Рыбу.

— А драники? — спросил я.

— А драники я тебе и щас дать могу, — ответил ехидно Веня и подмигнул.

— Ты мне лучше скажи, как и куда мы поедим-то? Это как далеко отсюда?

— Да рядом в общем. Так как прав у нас нет, да и глядя на твою гангстерскую физиономию… — Он приостановился, пристально посмотрел на меня.

— Ты чо это?

— А нахмурь брови и прижми губу.

Нахмурился я и до его просьбы, но губу прижал.

— О! О! Шляпы этакой только не хватает. «Долговязый ДжоНос».

— Шляпа шляпой, но как бы я там не выглядел, а гангстер скорее ты.

— Это точно, — одобрительно кивнул он. — Так, ладно. Пора трогать, а то времени мало, а буханка черствеет.

И мы тронулись. Я сразу пристегнулся. Веня посмотрел на меня, посмотрел и тоже пристегнулся. Кое-как мы выбрались со двора по дрова и поехали в направлении выезда.

— Так вот, — начал он разъяснять, — поедем по грунтовке. Иначе спалят. Ехать, конечно, дольше, но спокойнее. Мне там даже больше нравится. Виды там умиротворяющие. Как-то даже слезу там пролил.

— А что там за виды? — неподдельно поинтересовал я. Надо понимать, что виды в наших окрестностях были не самые видные. По крайне мере, мне так казалось. Пустырь и трава. Холодная трава. Колючая трава. На такой не понежишься.

— Тебе самому лучше посмотреть. Это не передать словами. Только почувствовать можно. — Тут он, не отрываясь от руля, оглянул меня, обернулся назад и спросил. — А ты, кстати, чо на легке-то?

Тут я опешил. Только сейчас до меня дошло, что я не взял с собой рюкзак с харчами. Я чуть было не заплакал от обиды на сам не знаю кого.

— Возвращайся обратно, — исступлённо потребовал я.

— Какой обратно? Тут щас поворот будет на грунтовку, — Веня стал меня увещевать. — Да не бесись ты. Я кое-что с собой прихватил, нам хватит. Тем более к бабушке привалим. Не на остров Пасхи едем…

Но я уже не слушал его. Я скорчил лицо и закрыл глаза ладонью. И стал проваливаться. «Дурак, дурак, дурак! Ну как так! Целый вечер маялся, собирал, проверял раз десять. Фильм мог глянуть — не глянул. И на тебе!» Рот мой схватили судороги. Скорее «Танцующий Ротберт». «А нечего было в зеркало глядеть! — с какой-то ненавистью злопамятного дитяти буркнул я. — Это оно виновато… — Молчание. — Зеркало виновато, значит? А кто в зеркале?..» И тут я выкарабкался.

К этому моменту мы уже выехали на грунтовку. Открылись виды. Действительно открылись. Грунтовка, твёрдая и разбитая, а вокруг одна трава, которая хочет тебя заколоть. Ничего нового.

— Да, — вспомнил я про Веню, — действительно словами не описать. Описывать нечего.

— Всем так сначала кажется. Словами описать можно многое, но это нужно почувствовать. Вот я тебе сейчас так могу рассказать про фильм какой-нибудь, так рассказать! И ты загоришься желанием его глянуть. А потом посмотришь, и тебе не понравится. Зависит от вкуса. Но иногда ни от чего не зависит. Иногда ты просто не чувствуешь нечто важное, существенное, а оно есть. Или просто не хочешь. Или не туда смотришь. Или не то чувствуешь… Понимаешь?

— Не умеешь ты толком объяснить. Ничо я не понимаю.

— Вот видишь. Словами не описать.

— Так сколько нам до бабушки ехать?

— Не измерял. Немного.

— Ну ладно.

Дальше мы какое-то время ехали молча. «Вот что здесь такого в этой капустно-бурой траве? Здесь нет ничего и никого, кроме нас дураков и этих кочек. Я честно не нахожу здесь ничего. Каких только мест нету в мире, каких ландшафтов и их генераций! А тут это. Ничего не чувствую…»

Я заметил, что становилось прохладно. Да и турбулентность повышалась. Кочек и ямок становилось всё больше, буханка проваливалась и подпрыгивала, Веня туда-сюдасил руль.

— А у тебя по музыки чо-нибудь есть? — спросил я, так как становилось тошно от всей это враждебности, да и от себя тоже.

— Глянь в бардачке, у отца там должно что-то быть.

Я заглянул. Там действительно был бардачок, из которого я выхватил первый попавшийся диск. Меня привлекло его название, значение которого я трактовал и так и сяк, но без толку. Там было что-то про фрукт вроде.

Ну включил. И сразу затарахтела задорная такая мелодия. И так под неё весело стало подпрыгивать на кочках. И улыбка сама по себе на лице выскочила. И в животе бабочки запорхали. Потом полились слова. Что-то там про холмы было, — прямо в тему. Я в слова не вникал: для меня в первую очередь мелодия, особенно в «оттудовских» композициях, звучность голоса, а там и посыл. Я засмеялся, сам не зная от чего. Может, оттого, как Веня мотал этот руль под музыку с серьёзным таким видом, может оттого, что я ничего не понимаю, может потому что давно не смеялся.

— Ты чо разашёлся? — вылупил он глаза то на меня, то на дорогу. А мне ещё смешнее.

— Да кто меня, дурака, знает? Ты бы видел себя. — Он мелькнул в зеркало, губы типа «о», а я уже не я.

И его разнесло. Но руки намертво на руле. А буханку пекарь бросает, а мы в ней дрожжим, вбухиваемся и отбухиваемся, и уже нет для нас ничего, кроме руля, бабочек и несообразности нас самих с нами самими.

И тут я глянул вперёд. Там, рукой дотянешься, огромная такая, невообразимая…

— КОЛДОБИНА! — заорал я. — Выруливай, выруливай!

Веня бешено вывернул руль, но было уже поздно. Допрыгались. И, как мне почувствовалось в последнюю секунду, почти что под самый конец песни…

--------------------------------------------- ---------------------------------------------

Этого не опишешь.

~ Яяяяяяяяяяяяяяриииииииииииииииииик!

~ Яяяяяяяяяяяяяяриииииииииииииииииик!

Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~Я~~~~~

Меня трясло. Мне было… помехами на телевизоре. Такая рябь серая, шипучая, склизкая. Пиликает что-то. Плакать вроде хочется, но не плачется. Никто меня не убивал, наверное, чтобы плакать. Да и не по этому плакать надо. Ощущения, ощущения… А чувства? Будто я кожаный манекен, набитый грубыми опилками. Уходит, уходит… Не надо, пожалуйста. Ведь так рядом было… Опять.

Меня тряс Веня. Лицо его было, как ни странно, невредимое да и не напуганное, оно настроилось по умолчанию. Лишь брови чуть раздвинулись. Мы теперь находились на обочине. И тут я начал слышать.

— Ярик, ярик! — допытывался он до меня. — Ты как, в порядке?

И рот у меня заворочался.

— Да вроде…

Я взглянул в сторону дороги: буханка наша перевернулась на бок, но не более того.

— А как мы вообще тут оказались? — спросил я, пока ещё подключаясь извилинами.

— Я и сам не скажу точно, — растеряно ответил Веня. — Проснулось во мне что-то. Вытащил я тебя, наверное. А как — не помню.

— Спасибо, что не бросил. Я хоть на человека похож, а то ничего не чувствую? На мне кожа осталась?

— Всё осталось, — успокаивал он. — На человека ты по любому похож. Только на лбу царапина.

— А я уже думал: всё, пора костюм надевать и в наёмники подаваться.

— Рано ещё, наверное. Поживёшь пока.

Мы замолчали. Потихоньку к нам стало приходить понимание. Понимание того, в какой ситуации мы оказались, и не только.

Веня посмотрел на буханку, встал и медленно пошёл к ней. Он начинал понимать, какие последствия его ожидают. Я тоже начинал понимать тот ужас, который нам предстоит пройти. Если мы только сможем…

— Кирдык мне, — сказал он, опустошённо приближаясь ко мне.

— Нам, — подметил я. — Где мы есть? Как далеко мы находимся? — Веня невидящи глядел вниз. Я, к сожалению, не мог проникнуться тем, что чувствовал он. — Веня.

Он медленно приподнял голову. Лицо никакое.

— Далеко…

— В смысле?

— Теперь далеко, а были близко.

— Ты вообще про что? — недоумевал я.

— А ты?
— Я спрашиваю, как далеко мы находимся от дома?

— Аааа, от ДОМА? — непривычно произнёс он. — Честно, не знаю.

— А до бабушки?

— Не скажу точно, но, кажется, что ближе. — Тут он очухался и оживился. — Короче, пошли вперёд.

Ну, а что ещё остаётся? Мы находимся не пойми где, вокруг никого и ничего нет, при этом становится всё холоднее, а небо серое. Останемся на месте… Уж лучше вперёд. Может и не лучше, но по-другому… никак? Ай, ладно! Времени нет.

— Ну пошли, — согласился я.

И мы пошли. Просто взяли и пошли. Без ничего. Вот как есть. Во всей красе или беспощности. Только мы одни. Одни.

Сначала мы шли молча, каждый при себе. Пытались наверное объяснить самостоятельно, что произошло. Но ничего не укладывалось. Нет, ясно, конечно, что мы просто не заметили огромного провала, не остановились или повернули вовремя, поэтому перевернулись и вот бредём куда-то. Но «просто» на хлеб не намажешь. Был бы у нас ещё хлеб. Что мы хотели найти? Было бы в чём искать: дураки, яма, авария. Но что-то здесь было. Голова уже закипала, и я не выдержал.

— Эх, — отрешённо протянул.

— Что «эх»? — спросил Веня.

— Сколько твоему отцу лет?

— Шестьдесят скоро.

— Сколько! — я не на шутку удивился, так как ни разу отца его не видел.

— А тебе зачем?

— Так ведь ты ж мне в отцы годишься! Ну, родись бы ты пораньше. А значит моему бы в сверстники… И шёл бы я щас не с тобой, а сыном твоим.

— Ну шёл бы, и что? Плохо, что именно я с тобой?

— Да нет, ты чо! Просто интересная ситуация, — и тут я бросился «яйцекурствовать». — А ведь у кого-то дед жил в позапрошлом веке… Царя вживую видел, на кучерах ездил! А внук его… на буханках. Хотя всё-таки сын. Зато мыслит на стыке трёх столетий…

— Спасибо, что вообще родился. Мог бы там где-нибудь и остаться…

Я замолчал. Что-то царапнуло меня. «"Где-нибудь". А это где? Оно вообще есть? Есть, наверное, но не здесь. А если не здесь, значит, там? Но я не знаю где это там. И что там. Был ли я там? Там лучше? —....... — Не знаю вроде.» Глаза заслезились. Будто из-за благодарности, что меня спасли от чего-то, от чего-то неизвестного, но близкого, приютили щенка, подарили ему нечто важное, единоразовое, уходящее, безвозвратное, а он, дурняшка, этого не замечает да хвостом виляет. Напакостит ещё, а за ним уберут, пожурят немножко и по головке погладят. А морда всё недовольная… Рот у меня задрожал, грустно стало.

— Ты что, плачешь? — удивился Веня.

— Да так, — ломано ответил. — Тошно мне.

— Отчего?

— От кого, — отрезал я. — Ты вот родителей своих любишь?

— Ну да.

— Нет, давай не так. Они тебя любят?

— Ну раз дома держат, одевают, кормят…

— Это и собаки могут. Не про то я, — пытался подобрать слова, но без толку. — Короче — тошно мне от этой беготни в колесе. Туда-сюда, туда-сюда. Я в нём бегу, не глядя по сторонам. Бегу на одном месте, проваливаясь в те же ямки, но не останавливаюсь. А впереди ничего не вижу, но бегу, бегу…

Веня молча слушал.

— Вот сколько раз мы пререкаемся с родителями, выворачиваемся, ёжимся… Потом, конечно, нежимся. А потом снова в те же ямы. И оно ясно, что по-другому никак: тогда либо приторно-стыло, либо остро-горько получается. Хорошо, когда и того и другого в меру. Но страшно, когда только одна чернуха, которая исходит с нашей стороны. Когда ни с того ни с сего гнушишься близкими, выпендриваешься, нуууууукаешь, дыыыыкаешь, наизнанку выворачиваешься. Тебе зла и боли не желают. К тебе руки протягивают, что б пожалеть, пока можно ещё. А ты… — слёзы полились, голос озяб. — «Спасибо» сказать уже не можешь, почернело всё. Недовольный, куда-то «туда» глядит. А ты туда глянь. Что там? А ужас наступает тогда, когда «туда» уже «здесь», и руку протянут лишь чтобы пожать, удар нанести или вообще не протянут. И тогда так ласки хочется, добра близкого, того добра… Назад повернёшься, вспомнишь, а, а… — вылиться хотелось, но еле как сдержал. — Призраки не согреют, не обнимут, как бы этого ни хотели. Так почему же именно призраки? Ну что за колесование нескончаемое? ААА?

Веня молчал. Он смотрел вниз. И я смотрел вниз. Голова выше не поднималась, горло драло. «И ведь так оно и будет… — обречённо подумал я. — Раз крутанув колесо, его уже не остановишь.» Молчание. «Колесо не остановишь, а что за хомяк, который в нём бежит? Может, с хомяком что-нибудь сделать можно… Или хомяк сам должен что-то с собой сделать?»

Мы шли молча, шли и шли. Как вообще на такое пробить смогло? А главное — к чему это? Не знаю. Ничего не поделаю. Или просто не хочу.

Прошло достаточно времени, и мы потихоньку стали отходить. А холод — находить на нас. Я оделся по-лёгкому, в рубашонку да брючки. Лето, думал, как-никак. Хотя не думал я ничего. Видел же, что солнце бледное.

— А долго ещё идти? — спрашиваю.

— Да нет, — отвечает.

— Сколько мы уже прошли?

— Не считал, не засекал.

Тут я оживился.

— У тебя телефон же с собой?

— Ну да.

— Так чо ж мы идём по пустыне пешком, когда у нас под рукою верблюд? Давай звони!

Веня пошарил в карманах, посмотрел на меня без всякого удивления и говорит:

— Я его в буханке оставил.

— Так давай обратно! — автоматически приказал я.

— Какой обратно? Мы уже далеко ушли. Назад уже не вернёмся… То есть не зачем. Потом вернёмся.

— Ну ё-моё, — начинал я гундить, — ну как всегда! Ну как не взял?! Ну почему так?! Щас бы взяли, позвонили…

— Кому? — заметил Веня. — Родителям? Милиции? Бабушке?

— Дружелюбному соседу, — буркнул я.

— Ну вот.

— Ладно. — Вспомнилось о потребностях в пище. — А ты же харчи какие-то взял, говорил же?

— Взял, и даже не забыл! — он вытащил из внутреннего кармана камуфляжки помятый «бич-пакет».

— И всё?

— Ну, в общем, да.

На меня находил истерический смех.

— До чего мы докатились! Мёрзнем с холода, идём не пойми куда и зачем, без источника пропитания…

— Было бы откуда катиться. Ты же сам говорил, что мы бежим на месте.

— Ну значит падаем! Бежим и падаем одновременно.

— Так ты либо бежишь, либо падаешь.

— Да ну тебя! — я стал присмиряться. — Ладно, оставь его до худших времён. Но хуже уже, наверное, некуда.

— Наверное, — повторил он и запрятал обратно в карман.

Мы замолчали. «Хуже некуда? — повторилось в голове. — Да что я знаю про "хуже"? "Хуже" разное бывает. Какое я вообще "хуже-то" видел? Мало — видеть. Есть такое "хуже", которое вообразить страшно, да и не вообразишь, как ни пытайся… Но даже если вообразишь — образ нем, здесь прочувствовать надо, чтобы точно знать, что это "хуже" и точно ли». Молчание. «Покажи человеку весь действительный ужас, чтобы он ни страшинки не пропустил — он покричит, поплачет, в обморок упадёт, головой покачает, но не более. Реакция. Может, потому что он же этому и виновник? Да и кто — "он"? » Несло туда, сам не знаю куда, как сошку какую-нибудь ветром.

И мы до сих пор шли… И они где-то там тоже шли. Кто они? «Хуже, хуже, хуже… А лучше? Ведь где-то же там лучше?» Где-то. Кто-то. Сейчас.

— Донни и Билли, — вырвались из меня.

— Кто? — Веня мотнул головой.
— Ну вот мы сейчас с тобой идём. А где-то там идут Донни и Билли. Тоже наверняка не знают куда точно. Тоже наверняка перевернулись на каком-нибудь пикапе, тоже идут посреди какой-нибудь техасской пустыни, только вместо холода плавятся от жары, и на двоих у них лишь один растаявший пончик.

— И шляпы у них ещё ковбойские, а в карманах по револьверу, — моментально добавил Веня.

— Тогда у нас с тобой должны быть шапки-ушанки и по чекушке водки в карманах.

— Да вот нету.

— Так почему же у них должно быть?

— Не знаю, просто сразу на ум пришло.

— Скорее против ума. — Я чуточку примолк, а затем предположил. — А ведь они, может быть, идут в нашу сторону, как и мы — в их, сами того не осознавая, и рано или поздно встретимся. Вот прямо сейчас они идут и думают о нас. И наоборот.

— Может и быть, — согласился Веня. — Только вот как они думают?

— Как?.. — застопорился я. — Ну они же не пришельцы. Да так же, наверное, как и мы…

— Как и мы, но не так, как и мы, — медленно и непонятно протянул Веня.

Я скрылся. «Действительно, как? Ясно, конечно, что как и все люди. Но чем? Через что?» И тут меня передёрнуло. Они представились мне как туманные, безмолвные, бестелесные человекоподобные силуэты. Мне стало страшно, и не хотел я уже никакой с ними встречи… Вот так всё резко переменилось, а главное — переменил ни с того ни с сего именно я сам. А затем на мгновение этот зловещий образ стал мной. И они уже боятся меня. И сам я себя уже боюсь.

— А что мы вообще знаем про них? — вырвалось вхолостую.

— Нууу, — Веня начал что-то перебирать. — Кока-кола, Голливуд, Диснейленд, Макдональдс, Нью-Йорк, Кремниевая долина, Майкл Джексон, Доллары…

— Это да, — прервал я его. — Но ты не замечаешь, что всё это вокруг да около. Это всё не люди.

— Даже Майкл Джексон?

— И да, и нет. Ты кстати много его слушал?

— Не особо, не цепляет, честно говоря. Просто в голову стукнул.

— Ну вот… Это, конечно, круто… Эх!.. — на меня нахлынул какой-то необъяснимый порыв радости, я аж взвинтился. Но не надолго. — Это да… Но сами американцы, какие они? Что мы о них, как о людях-то знаем? Откуда они взялись?

— Ну уж если так размышлять… — всерьёз начал Веня. — Они ведь по сути никакие не американцы. Просто приезжие со всего света, которые как-то ужились вместе. — Тут он сделал паузу. — Так, если подумать, американцы — это мы и есть. Но мы — не американцы.

— А кто мы?

— Люди, наверное…

Недолгое молчание. Я:

— То есть люди разных судеб и народов веками стекались зачем-то туда. И, несмотря на непохожесть, смогли-таки ужиться на этом материке. Создали и создают целый вагон, а за ним другие всего того, что захватывает и меняет жизнь человечества…

— Ты преувеличиваешь, — прервал Веня, — вагон был и до этого. Просто все они, то есть как бы мы, собрались и вместе, вкладывая каждый что-то своё, заполнили этот вагон… Но всё-таки не все. Да и заполнили, может, не тем.

— Ну, а зачем они туда стекались? — начал я. — Может, как бы это высокопарно ни звучало, чтобы создать лучший мир? Мир, в котором всем будет лучше… И, так как прошло ещё не так много времени, они делают это методом проб и ошибок. А человечество следит и ждёт.

Веня посмотрел на меня как-то настороженно.

— Ты с какой планеты? Не с «Фантанзии» ли? Тебе утопии писать надо. — Он начал меня отрезвлять. — Ты историю мельком глянь хотя бы. То, что мир пользуется американскими технологиями, смотрит американские фильмы, сериалы, пропадает в американских играх, слушает американских исполнителей, пьёт колу — не значит, что мир становится лучше, а американцы — корпорация добра. «Корпорация добра» — уже подвох. — Его понесло. — Ты слышал, как они там живут? Ужиться то ужились, но как! Потребляют всякую дрянь, которой там навалом, медицина никакая и за деньги, неравенство выше крыши, если у кого она есть, многие живут на улицах в коробках… сквернословят на каждом шагу, тотальная безнравственность… — тут он стал замедляться.

— А ты откуда об этом узнал?

— Из американских фильмов.

Мы помолчали.

— Но при этом люди всё равно восхищаются, вдохновляются всем этим потребьем, смотрят и стремятся туда. Значит, что-то там всё-таки есть. Может, это такая лаборатория человечества? Кричащий калейдоскоп всех человеческих пороков и добродетелей, в котором каждый находит нечто своё и добавляет от себя? Копилка. Нулевая точка… — Тут я уже сам сломался — Да что же это такое!

— Фанатизм, вот и всё, — констатировал Веня. — И ты, гляжу, превращаешься в затуманенного фанатика. Опомнись.

И тут я вспомнил про Донни и Билли. «Разве они не понимают, что у них творится? Разве им нравится эта грязь? Да и только ли там грязь? А здесь и в других местах? Всю пакость упомянули, а о радостях — ни слова». Они тоже где-то там шли, ломая голову над тем, кого или чего им, то есть нам, не хватает. «Нам нужно обязательно встретиться и поговорить. Иначе сойдём с ума, как я».

— Да… — протянул я, — как много мы друг о друге не знаем.

— То ли ещё будет… — не понятно к чему добавил Веня.

Мы шли, дорога казалась нескончаемой. Но конец ей однозначно где-то был. Холодное лето казалось осенью под прикрытием, чем, собственно, и являлось. Блёклое, грубое небо не пропускало ни крапинки нежно-чарующего света. Оно что-то требовало от нас и грозило ни пойми чем. А когда тебе угрожают, нужно звать на помощь.

— Слушай, — спрашиваю бодро, — а какой твой любимый супергерой?

Веня глянул на меня, как на обречённого.

— Как можно любить то, чего не существует?

— Вот мне почему-то Человек-паук по душе. Не знаю почему… Может, потому что он — это в каком-то смысле я. Даже не я — мы все. Нужно просто найти и оживить в себе Человека-паука. Сколько раз пересматривал трилогию о нём, и всё больше убеждался в этом. «С большой силой приходит и большая ответственность». Сила есть у каждого и без укусов радиоактивных пауков. Нужно осознать эту силу, её масштаб и глубину, а главное — последствия, которые она может принести другому, и их характер. И ответственен за это будешь ты. Используй её во благо остальных, что есть и твоё благо, которое ты наверняка не осознаёшь. Не важно: студент ты, доставщик, фоторепортёр, коммерсант… Ты в первую очередь — Человек. Не позволяй себе и другим пасть до человечка, поднимайся и иди! — Я примолк. — Как это, конечно, высоко и плоско! Ханжество. Знаю… Стоит только в зеркало глянуть… Глянуть и вытащить оттуда Человека. Как хорошо было бы, если б в мире был хотя бы один Питер Паркер, а-ля Человек-паук. И, благо, такие есть…

— Ты с кем разговариваешь? — спросил Веня. — С Человеком-неведимкой?

— С Человеком. Просто с Человеком. Так, взываю…

Тут я вспомнил, что он не ответил на мой вопрос.

— Ну так чо? Капитан Аме… — осёкся. — Хотя, по твоему мнению, это скорее ко мне…

— Бэтмен, — изрёк Веня. — Вот здесь радиоактивных пауков или сывороток нет и в помине. Только плоть, кровь и воля. Ушки на макушке. Один действительно Человек, понимающий, что противостоит неискореняемым злу, падению, слабости, которые, как бы ты там не морализировал, были, есть и будут… Но он непоколебимо противостоит тьме под её же покровом, сдерживая необратимое. Потому что больше некому. Тьма сдерживает тьму. И это нескончаемый человеческий цикл, в дёгте которого безнадёжно мерцает лучик надежды. И хорошо, что мерцает…

Веня заметил, что пустился в какие-то дебри и сам уже не понимает, что говорит.

— Сложный персонаж, — объяснил он. — Как и мы… Да я, честно, толком-то и не знаю про него ничего. Так, возник какой-то образ, а дальше сам. Денег на комиксы нет.

— Короче, — констатировал я, — Человек-паук всё-таки к нам ближе. Проще и понятнее. Запутанные иносказательные баллады, мне кажется, только подпитывают зло.

— Возможно…

Несколько безмолвных шажков.

— Кстати, — бодро заметил я, — а придумали-то их в Америке! О как! И живут они где-то вроде Нью-Йорка.

Веня промолчал.

— Эх, — протянул я, — Нью-Йорк, небоскрёбы, движуха… Понятия не имею что там вообще есть. Но звучит…

— Так про всё сказать можно, ничего не зная, вообразив нечто заоблачное. А ты там побывай для начала.

— Согласен. А всё-таки повооброжать того стоит, даже если заоблачное. Потому что всё это можно так или иначе воплотить в реальность. Сам факт того, что я что-то воображаю, указывает на его связь с реальностью. Да и нечто это взялось же не из ниоткуда. За облаками что-то есть, и самолёты там летают.

Мы снова примолкли. Но меня уже начали поглощать все эти города. Москва, Токио, Лондон… Никогда там не был. Я вообще в городе не был. Точнее не жил. То место, в котором мы живём — никакой не город, хотя формально вроде бы да. Здесь нечто другое… нечто, повторюсь, живое, что ли? Хотя не знаю. Пожить бы там, если такое возможно…

— А ты в Москве был? — спрашиваю у Вени.

— Ну, проездом.

— И как?

— Никак. Делать там нечего.

— Нечего? — саркастически спрашиваю.

— Совершенно нечего, — утверждает он.

— А почему тогда туда как лавина несутся люди? Почему это громаднейший город Европы? Да ведь чего и кого там только нет! — меня передёрнуло когда на мгновение возник бесформенный рябящий образ какого-то исполина.

— Кое-чего там нет, и, наверное, не будет… — глухо шаркнул он. Затем стал объяснять. — Нет, конечно, делать там не переделать. При желании денег заработать — не перезаработать, связей-перевязей смотри не запутайся… От первого и для первого лица вроде все блага доступны. А от третьего? Вот представь себе сейчас Москву, людей которые там находятся.

И я сразу почему-то представил кишащий муравейник. Непрекращающееся, жутковатое движение, превращающееся в монолитный гул. Людей там не было.

Веня посмотрел на скорченное моё лицо.

— Муравьи? — риторически спрашивает. Я кивнул. — Мечутся туда-сюда, дела делают, деньги зарабатывают, ходят куда-нибудь; не замечают весь этот муравейник. Да и если заметишь, то что? Ничего. Муравейник есть муравейник, а муравей без муравья не может.

Он продолжал:

— Но я даже не про это. Скорее про то, как они там как бы живут.

Веня остановился и что-то обдумывал. Затем, будто раскрывая сокровенную тайну, заговорил.

— Я же тебе рассказывал, что приезжий, — пауза. — На самом деле я здесь родился, пожил несколько лет, а потом мы уехали в кое-какой город, не скажу какой. Бабушка осталась тут.

Я как-то не слишком удивился. От него можно было такое ожидать.

— Мы переехали, — продолжал Веня, — устроились. Вот это был уже город, миллион с лишком. Сначала я ничего не замечал, шлялся по всем уголкам. А затем началось… Всё больше и больше меня одолевало ощущение слабости, будто из меня высасывают что-то. Устал? Иди отдохни: парки, торгушки, киношки всякие. Пока ещё доберёшься до них… А когда доберёшься — ничего уже не хочешь. Они-то и высасывали… Как я могу отдохнуть там, от чего, собственно, и устал?

Тут он прервался.

— И вот Москвичи. Москва, Шанхай, Нью-Йорк — это ведь огромные расстояния, которые тебе обязательно нужно преодолевать. Благо есть метро! Садись, докачу! Докатит… Гул, лязг, скрежет, давит… И вот вагон. Живодёрня человеческая. Здесь кто-нибудь есть? Никого. Все скрылись куда-то, хотя вагон битком. Как мы только себя не бичуем, прикрываясь благими намерениями! Наушники, чтобы время скоротать. Надевал я эти наушники, слушал всякое, а потом так уши болели. И так каждый раз… Я там людей не обнаружил. Хотя они есть, есть, только высасываются потихоньку… ГОРОДОМ.

Непродолжительное молчание.

— Проблема города в том, что жить он не даёт. Мне так кажется. Столько времени и сил из тебя выжмет, на иглу посадит, а что взамен? Слабость. Муравей, который был «бабочкой», но крылья отсохли. Вот что. Город забирает мою жизнь и навязывает мне чужой быт.

Веня не прекращал.

— Так вот, когда я жил в том городе, я заметил ещё кое-что. Повторения. Еду в автобусе, иду пешком, даже по сторонам не смотрю, а чувствую, что всё повторяется. Не район, в котором я пребывал, а сам город повторяется. Одинаковые дома, нескончаемое чередование одних и тех же магазинов. Клетка. 10101010101. Ничего не напоминает? — он не спрашивал. — МАТРИЦА. Город — это матрица. Матрица, которая диктует условия тебе, а не наоборот. И ты бредёшь среди этих ноликов и единичек. Можно, конечно, надеть специальные очки, чтобы оно казалось чем-нибудь приятным. Но суть-то не изменится. А возвели этот город мы. И живём себе, или бытуем.

Он заканчивал.

— Поэтому мы и переехали обратно. Здесь, в нашем городке, тоже матрица. Но маленькая, ленивая, рассеянная, зыбкая и расстояния между цифрами больше. Здесь ты, банально, можешь спрятаться, уединиться с собой, со своими крыльями. Здесь легче летать.

Вот это Веня излился. Такого я уже не ожидал. Нас, сколько мы идём, прямо-таки распирает. Для чего только? Или кого?

— Может, конечно, я просто хандрёжник. Города, как я слышал, бывают разные. Каждый найдёт что-то своё. Может, просто я не нашёл своего. Да и найду ли?

— Кстати, — вырвалось из меня, — а ведь все эти Человеки-пауки и Бэтмены орудуют именно в городе. Неужели город ещё и рассадник, генератор зла человеческого? Человек возвёл город, чтобы себя же уничтожить? Или чтобы рано или поздно убедиться в его неустойчивости, в том, что это очередная ошибка на пути к чему-то? Ой, — протянул я как с похмелья, — дураки мы, Веня. Запутываем всё, запутываем, как будто нам не живётся.

— Возможно… — не понятно с чем именно согласился Веня.

О небо, о небо,

Что ж ты угрюмо?

За что обозлилось на нас?

Не уж то за то, что сами угрюмы,

Черствеем часу от час?

Обиделось ты так просто светиться

И радость напрасно вселять.

За это же мы должны поплатиться,

Что б вскоре самим воссиять.

Грустно мне как-то становилось. Будто положиться не на что и не на кого. Даже на себя. На землю холодную только. Везде зло, везде мрак, жизнь — тлен. Радостей никаких. И, примечательно, мы сами на себя чуму эту нагнали. Я сам. И бредём и бредим, не зная чего хотим. Но не умираем, так лишь, постепенно, изнутри. И лечиться не лечимся… А здесь лечение неуместно. Здесь жить надо, а не копошиться. Со-жить.

«Что-то мне это напоминает». Местность, по которой мы шли, потихоньку ползущая к нам пелена, которая кажется не отгоняемой. Инвентарь никчёмный. Нагнетает, мурашки немножко… Но одновременно как-то веселее, порывистее. Хочется узнать, что там в тумане, хочется его рассеять…

— Прямо как в той игре, — начал я. — Блин…

— В какой? Ты про что?

— Дураки мы с тобой, Веня. Щас бы за компом сидели, играли.

— И жизнь свою теряли… — парировал он.

— С чего это? — спрашиваю.

— Ну вот гляди, — начал он вновь нагонять чуму. — Представь себе какой-нибудь подвал, заставленный компами, консолями и прочим. Клуб самоубийц. За ними часами напролёт рубятся в игры. А время уходит, а с ним и жизнь… И вот рубятся они, себя не зная, рубятся… месяц, год, десятилетия… А потом в какой-то момент, который наверняка наступит, они спросят себя: «Что я сделал?» Начнут перечислять там всякие достижения, рекорды, вспоминать игровой опыт… И, в общем-то, всё. Всё это несущественно, да и осталось где-то там. Им, может, будет и приятно вспомнить былое. Вот только из чего это «былое» состояло? И ты ли вообще там был? Был ли ты вообще? И где? Вот и получается в конце концов натянутая улыбка, действительно скупая слеза и пустота внутри.

Молчание.

«А сам ты откуда взялся? — подумалось мне. — Из чёрного квадрата? Небось так же часами и рубился. Топор затупился видимо». Я стал вспоминать свой не самый богатый, но игровой опыт. Как исследовал миры всякие, погружался в здешние законы и порядки, пытался иногда нарушить их, находил контакт с местными и приезжими, обживался, изучал историю и творил её сам! Сухо, конечно, но словами не опишешь. Да и сам я давненько уже не игрошествовал… Может, Веня в этом как-то замешан, или помешан? Во всяком случае, интересно было проживать в этих мирах, участвовать в их истории. До сих пор некоторые из них меня не отпускают… Хочется самому эти истории рассказать, дополнить своими открытиями. Лишь бы не потерять интерес, и окончательно не превратиться в Веню…

И тут, как мне показалось, я что-то понял.

— Так ведь игры — это искусство. Игроискусство. — Теперь я начинал контратаковать. — То, что ты сейчас описал это, конечно, да. Но описал ты совсем не то. Это потребительство. Когда человек сидит и смотрит кино, похрумкивая попкорном. Здесь для него именно попкорн, а не содержание кинофильма. Что-то внешнее, а не внутренне. Отвлечение. Да и игры бывают разные. Какие-то заточены именно на отвлечение, бесконечные и пустые движения. Вот это уже игла. Иглоискусство, хотя никакое это не искусство, а высасывание жизни. Тут человек просто на просто отвлекается от мира сего и от себя самого, стремясь ничего не видеть. А потом уже как ты и сказал.

Я продолжал.

— Но игра как новый вид искусства кое-чем примечательна. В ней ты действуешь. Ты являешься не просто наблюдателем, как, например, в кино или живописи, а участником рассказываемой истории, иногда и творцом! Творцом в творении! От твоих действий может зависеть дальнейший ход событий, судьбы. Я может быть преувеличиваю, но мне так кажется. Где ещё можно было бы реализовать невоплотимое и так или иначе взаимодействовать, сожительствовать с ним?! При том это не просто интегративное искусство, это в принципе интерискусство. Здесь воедино сливаются все остальные изящества! Это, считай, та же жизнь, только в которой можно реализовать самые-самые сны! А сны основаны на реальном. И, повторюсь, ты действующий участник! И всего-то нужны комп, интернет и подлинный интерес.

— Только там программировать ещё надо, — подметил Веня. — Та же матрица по сути.

— А где нет матрицы? Тогда всё, что создаёт человек — матрица. И вообще всё — матрица. Значит, без неё не обойтись. Умеешь ты сбивать с толку.

Веня промолчал, а я нет.

— Так чтобы и мультфильм получился, нужно битый час линию за линией вырисовывать, что тоже уметь надо. Но даже если ты и не любитель возиться с кодами — игра позволит тебе создавать своё без таких заморочек. Ключевое слово — создавать, а, значит, жить. Сколько полноценных миров и сюжетов, с которыми ты соприкасаешься, сколько вдохновения! Игроискусство — для всех! Только не стоит забывать про Мир, на котором оно основано. Иначе искусство перестаёт быть искусством…

Веня то ли оставался при своём мнении, то ли стал чуточку сомневаться. Жалко, что комп у него сломался…

Во мне же бушевала какая-то энергия порыва, жизни. Хотелось создавать. Создавать собственные миры, вдохновляясь другими! Давно такого не чувствовал. Поскорей бы дойти, дойти… что б не выветрилось. Сколько всего, сколько идей! Лишь бы туман рассеялся. Лишь бы дойти… Лишь бы не замёрзнуть… Встретиться…

Сияй же, пока вдыхаешь ты воздух,

И солнце в других вселяй!

Но как бы мне ни хотелось создавать нечто своё, конечно, порыв этот со временем выветрился… Во всём виноват туман. Ведь именно ему больше всех это и надо. Хотя скорее я сам отогнал порыв, который побыл чудок со мной, надеясь на мою решительность, не дождался и исчез. Насколько? И вернётся ли он, не обиделся ли? Ничего, вот дойдём — тогда-то… И всё тогда-то, тогда-то… А здесь и сейчас? Тогда-то и меня уже не будет…

«Меня, может, уже и не будет, но ведь будут другие… А какими будут они? Наверняка останутся людьми, но какими? Что их будет окружать, и что они напридумывают, взяв на заметку? И что потом перепридумывают сверх того?» В голове возникали разноцветные и разнофакткурные образы уходящего, но пока не настолько далёкого прошлого, в котором меня ещё не предполагалось, но где-то там уже маячилось: «депрессивные» 30-е; «бунтарские» 60-е; «лихие» 90-е… — а ведь между ними прошло и не так-то много времени, но насколько же поменялись общество и атрибутика… И ведь и ста лет не прошло, остались ещё свидетели и творцы тех «эпох». Для каждого поколения — своя эпоха, которую оно надстраивает на общий фундамент по своему образу и подобию, в которой оно расцветает и которой живёт. А у нас тогда какая? Эпоха «замкнувшегося» поколения? Эпоха «затерявшегося» поколения? Не «затерянного» кем-то или чем-то, а «затерявшегося» самостоятельно. Поколение, у которого есть всё и одновременно нет ничего. Поколение, которое не знает, чего хочет.. Которое теряет себя во внешней атрибутике, а не сожительствует с ней. Которое должно заявить о себе, но не знает что. Я не провидец… и сужу скорее по себе же. Но ведь я, как ни крути, часть этого поколения. Может, мы ещё не расцвели? Или расцвели, но не благоухаем?

Ерунда, конечно. Однако я стал кое-что замечать. Кое-что довольно очевидное, но невидимое до этого мною. Теперь я, вроде, увидел. Необратимая система. Что общество необратимо в своей изменчивости. Что оно «не может носить столетиями облезающий пиджак и болтать об одном и том же». Что, как бы ты этого не хотел, как бы ни противился, ты — часть системы, конкретного её движения, в котором живёшь. Оно, это движение, уже заложено в тебе, и взад-вперёд ты уже не двинешься. А если и двинешься, то только не с места, максимум обернёшься или выпучишь глаза. Ты действительно заложник системы, заложник движения. А я — твой заложник. И все мы заложники ни пойми почему и куда. Мы всё больше «ребячимся». Раньше люди видели друг в друге людей, а сейчас — скрываются за тщательно или на скорую руку срежиссированными образами, пытаются всячески избегать себя, подсматривая за собой же. Нет как будто уже самих людей, есть только образы. И неуютно как-то уже человека на улице встретить: поскорей бы отстал, поскорей бы спрятаться. Меньше взглядов. И не испытываешь ты к нему уже ничего, лишь отрицание… Раньше была нуклеарная семья, а теперь — «нуклонная»: просто протоны и просто нейтроны, будто каждый сам по себе. А дальше тогда какая? И ничего не поделаешь… Трава когда-то была сочной и зелёной, а небо — голубое и ясное… Может и так, только это трава и небо. Люди, наверное, не перестанут быть людьми, фундамент останется… Но насколько же «те» люди будут отличаться от нас? Насколько мы сами отличаемся от нас самих? И главное — почему движется эта система и к чему? А?

— Что «а»? — переспросил Веня.

— А ты детей себе хочешь? — спрашиваю.

Веня посмотрел на меня как на помешанного и хотел наверное от меня же отречься, но пробормотал:

— Не знаю.

— «Да» или «нет»? — напирал я.

— Так сразу не ответишь. Это тебе не «кошелёк или жизнь». Здесь подумать надо…

— Да, конечно. Только гляди не обдумайся.

— А ты сам-то хочешь? — выстрелил он наповал.

— Нуууу…

— Ну-ну. Сам ещё не обдумал видно. Рано ещё, самим пожить хочется…

— А другим, видно, не хочется…, а ведь они где-то там есть… — тихо промямлил я.

Но спешить, пожалуй, не надо. Лучше действительно сначала найти себя, чтобы потом не выискиваться в детях. Всё равно не выискаешься. А дети как раз будут искать в тебе, чтобы затем самим найти себя и свою «эпоху». Главное — найтись и не затеряться. Ну и не гундеть.

Всё это время мы не переставая шли. Скоро действительно до острова Пасхи дойдём. А Пасха весной… А ещё весной коты… И как-то злостно мне стало, аж рот на переворот. Веня это заметил.

— Ты на кого злишься? На вероломную энтропию?

— На котов мартовских, — буркнул я. Мне будто прорезал голову лишь на мгновенье представившийся горластый кошачий скрежет и воркование. Как режет…

— А чо так?

— Не знаю. Просто надоело одно и то же. Каждую весну в определённое не пойми кем или чем время они начинают… и прямо под окнами. И нет им никакого дела до остальных. А ведь мешают же.

— Ну так ты внимания не обращай.

— Как не обращать, когда прямо у тебя под ухом, да ещё так горланисто, чтоб все слышали? Ну хоть уважение проявите! Нет, «мур» да «щмяу» тебе! И ведь так хочется порой выйти да по углам их раскидать, чтоб не встречались больше!

— Без толку.

— Вот и я про то.

— Нет, — начал размышлять Веня, — можно, конечно, их взаперти держать. Но, спрашивается, чем ты их же лучше? Теперь уже ты «горланишь», навязываешь им, не уважаешь.

— Ну да, — согласился я. — Вот и думай: перетерпеть это дурачество или самому дураком становиться? Но лучше бы, что б никто вообще не дурачился…

— Ничего не поделаешь — против естественности не попрёшь, — пессимистично констатировал Веня.

— Так хотя бы не позволяй этой «естественности» поразить себя самого…

Вдруг над нами пролетела не знаю какая птица, если это вообще была птица. Я успел её разглядеть: по окраске будто пингвин, но летает, чёрного больше чем белого, клюв длинный и оранжевый, а главное — налитые кровью глаза. Размеры её менялись, она потихоньку улетала куда-то вдаль, в поисках не пойми кого или чего. А может, она ничего и не искала, а так, летала просто. Но мы, по крайней мере я, содрогнулись малость от такого чуждого субъекта, хотя могли заранее увидеть его, если б захотели. Во всяком случае, это был, наверное, знак о том, что пора бы передохнуть.

Мы без всяких слов поняли этот жест, присели на колючую траву. И сразу привстали. Не так, значит, поняли. Видно, всё окружающее нас здесь вопило о том, чтобы мы не прекращали брести к бабушке. Чтобы ни на мгновение не останавливали путь. Потому что можно и не дойти… Очень дружелюбные края, в которых мы живём, и очень дружелюбные мы.

Ну и пошли дальше. Молчали какое-то время. Я вздрогнул. В памяти замерцал красный глаз той неведомой птицы. Почему красный? Чего и кого только не бывает на этом свете. Каких форм жизни только нет? Меня вновь передёрнуло, как только представились всякие нечеловеческие, даже не млекопитающие, искажённые формы живого. А когда они ещё и двигаются… И ведь живут же для чего-то, как бы они не были нам противны. А мы им не противны? Не просто же так все эти формы жизни, собственно, живут? Каждая форма чем-то оправдана и для чего-то предназначена. А её содержание? И чего-то хочет…

— Слушай, — прервал я желанную, но сводящую в чрезмерном количестве с ума тишину, — зачем мы живём? В чём смысл жизни?

Веня ничуть не удивился такому повороту, который и поворотом-то не был. Что-то подобное он и ждал, а может и сам собирался изречь. Но всё-таки молча посмотрел на меня искоса.

— Ну, а что? — стал я оправдываться. — Рано или поздно мы всё равно им зададимся. Сейчас, мне кажется, самое время. Когда мы ещё вот так вдвоём побродим и полялякаем о том о сём? Может, мы уже не дойдём, и это наша последняя встреча…

Так что будь добр отвечать.

Веня заговорил:

— Помнишь того мужика, который шатался по дворам и просил того-сего?

В памяти возник тонкий, с опущенной головой, заросший щетиной силуэт, медленно и ненавязчиво бредящий по серым пустыням.

— Ну да. Имени только не помню… Кстати, давно его не видно.

— Неважно. Он умер.

— Серьёзно? — будто бы удивился я.

— Да. Отчего — точно не знаю, но догадываюсь…

— И сколько ему было?

— И сорока не исполнилось.

— Жалко, конечно, — автоматически процедилось из меня.

— Как видно, не жалко, — отрезал Веня. — Никому не жалко почему-то. «Сам себя в гроб загнал! А какой хороший был мальчик». И всё. Вся реакция.

Мы промолчали.

— Так я про что, — продолжал он, — вот он жил… хотя скорее был. Ничего и никого не имел. Никогда, как я слышал, не работал. Лишь перебивался чем попало. Рыбачил иногда… Ходил, просил чего-нибудь съестного — кто-то посылал, кто-то сердобольно давал. Но в итоге он умер.

Тут Веня остановился и с каким-то любопытством произнёс:

— И самое интересное — как легко об этом говорят. Будто спали и видели. Нет чтобы помочь человеку, пока не поздно. Скажут: помогали же! Но, видно, не тем. А теперь уже поздно. Всё. Нет человека. Бросили его на погибель.

Тут он повернулся ко мне.

— И кто по-твоему виноват?

Я замялся, но что-то тяжёлое и холодное выдавило из меня:

— Сам виноват, что довёл себя до такого. Мне так кажется.

— А всем так кажется. И тебе, и мне. —… — Жалеть-то мы вроде жалеем, но через силу как-то, нехотя, с потаённым желанием не видеть таких вот «юродивых».

Я промолчал. Веня тоже примолк. Затем продолжил:

— И вот как это понимать? — задал он вопрос в никуда. — Ради чего жил человек, прейдя по итогу к такому исходу? В чём его смысл жизни? В потреблении внутрь себя всякой дряни, в бестолковом шатании по разным углам, в том, чтобы не работать?

Молчание.

— А какая о нём осталась память? Что он сделал для этого мира, что привнёс в него?

Вопросы с ноткой укоризны так и сыпались.

— Вот взял бы он себя в руки и… — Веня осёкся.

— И?.. — протянул я.

— И я не знаю, — растерялся он. — Я лишь знаю, что не хотел бы так окончить жизнь.

— И я тоже.

Мы снова замолкли, так и не ответив на поставленный вопрос. Каждый пытался осмыслить жизнь этого погибшего задаром человека. А точно ли задаром?

Тут я замер, широко раскрыв глаза. Веня обернулся, испуганно глядя на меня.

— Ты что?

— Нет.

— Что «нет»?

— Нет. Смысл жизни у него был. И заключался он в том, чтобы просто жить. Осознавал он это или нет.

— И всё? — чуть ли не разочаровался Веня.

— А что ещё? По-твоему смысл жизни должен быть необычайным и «высоким»? Он ведь может заключаться и в самом маленьком, например, в коллекционировании фантиков от конфет. Да и «маленький» он для нас с тобой. А для того, кто эти занимается — самая жизнь.

Веня молчал, потупив взгляд.

— И память он оставил. Мы с тобой его вспомнили. И пришли к выводу, что не хотели бы оказаться на его же месте. — Тут я сам себе удивился, но продолжил. — Выходит, что, принеся себя, так сказать, в жертву, он оставил для нас поучение. Не случись бы этого, так мы и не пришли бы к такому выводу, подчеркнув каждый что-то для себя. Его жизнь осмыслена и не напрасна.

Веня посмотрел на меня как на незнакомца, а затем улыбнулся бананом и засмеялся.

— Какой абсурд! — разошёлся он. — Мы с тобой на грани жизни и смерти, не знаем куда идём и дойдём ли, — тут он посмотрел на моё озабоченное лицо, — а мы, конечно, дойдём… И тут, как ни кстати, возникает «смысл жизни»! Это как болтать, когда за тобой гонится медведь. — Тут он разыгрался. — «А почему мы с тобой бежим?»

— «Не знаю даже!», — подыграл я.

— А медведь обидится и сам же отстанет!

И нас обоих разобрал безудержный смех. Смеялись мы долго, постепенно забывая о сути разговора. И самое главное — никто из нас так и не ответил ясно и утвердительно на конкретно поставленный вопрос: «В чём смысл жизни?»

Да нам этого и не нужно было — так далеко и одновременно близко мы находились к ответу на ключевой для каждого вопрос.

Сквозь потихоньку уходящий смеха я спросил:

— А что он чувствовал, когда умирал?

— Не знаю, лишь одному ему известно. Наверное страх перед неведомым.

Меня заволокло туманом. Смех рассеялся совсем. «Страх? А мне кажется — горечь. Горечь об отобранной жизни. Как-то всё слишком весело, складно и легко получается. Человек погиб — весело. "Его жизнь осмыслена и не напрасна". А кем она осмыслена и как? Осмыслена она нами и так, как бы мы этого хотели. А мы хотели бы оправдаться и поскорей бы забыть неприятное. Но факт есть факт. Он хотел просто жить. Но просто жить не получилось. Мы не позволили этому сбыться. Нам вроде небезразличны все эти люди. Мы вроде показываем, что уважаем их и пытаемся помочь. А выходит, что сами же до гибели и доводим. Потому что не помогаем. Гнёт это, презрение. И просто жить уже не получается. Мы сами всё усложняем. Жалеем, а руку не протягиваем. Да и не нужна уже такая рука… А возможно ли иначе?.. Действительно "ненапрасна" — это очередное подтверждение вышевыжетого. Вот только сколько ещё таких "ненапрасностей" случится и прекращаемы ли они? Не знаю… Слишком много я трещу о том, чему сам виновник. А вину ничем не искупить…»

Мы хотим быть счастливыми, не замечая при том несчастья других. Может, потому не замечая, что сами несчастны? А достижимо ли оно — счастье? И постоянно ли? Может, то, что мы называем «счастьем» таковым не является? Может, я уже замолчу? Или только начну…

Я хотел уже упасть на холодную, твёрдую, ухабистую дорогу, казавшуюся мне такой близкой, казавшуюся мной. И начал было падать, но не мог… Что-то или кто-то, а может всё вместе подвешивало меня в воздухе, не позволяя удорожиться ничком. Слишком лёгкий и пустой я, чтобы самовольно упасть. А если и упаду, то начну корячиться от пустоты, и потихоньку всё равно меня будет уносить. Оно меня уже давненько уносит, а я всё цепляюсь, цепляюсь не пойми за что. А если не пойми за что, то, видимо, не за то. А оно всё уносит, уносит… Дёргает, кричит, душит! Больно! Что ж ты мне жить не даёшь?! … Или мне так только кажется? Может, оно наоборот к жизни меня уносит? А я, дурак, цепляюсь за холодную землю, на которой от меня и следа не останется… Но что — ОНО? Трясёт меня, кричит. Хорошо, хорошо… Но что ОНО? ЧТО ТЫ ТАКОЕ? ТЫ ПОВСЮДУ, НО НЕ ПОЙМУ ЧТО. ПРЕДСТАВЬСЯ НАКОНЕЦ, НЕ МУЧАЙ! О-Н-О. ЧТО ТЫ МОЛЧИШЬ!!!

— Веня, — обратился я, — у тебя бывает бессонница?

— Да нет, честно. Не страдаю. А что?

— Да вот не знаю. Меня замучила. — Я принялся объяснять. — Почти что каждую ночь. Засыпать-то я засыпаю по итогу от истощения, но с чувством пустоты, что ли? А потом целый день в коматозном состоянии.

— Ты к врачу обращался?

— А что врач? Чем он мне поможет? Выпишет таблетки, который мне что камни об асфальт?

— Ну, в кафе давай сгоняем, кино посмотрим?

— Без толку. Пробовал я уже. И в компе рубился. Ничего не чувствую. Толку мне от этих всевкуснейших-перевкуснейших кофе, веселушек всяких, игр, просмотров фильмов, когда не того хочешь? Нет, это, конечно, приятно, интересно и вдохновительно. Но когда просто заливаться, пичкаться этим… То кто — а не что — тогда ты? Кто такой я? Это как ходить вокруг желанного стула, думать о нём, но не садиться, продолжая стоять и понапрасну мучиться. Я не заливаться хочу, а разливаться.

Веня помолчал и сказал:

— Видимо, ты сам себе должен помочь. Может, тебе нужно что-то сделать?

«Что-то сделать» — отозвалось во мне. Может, бессонные ночи, безвкусие ранее привычных и приносящих удовольствие занятий — сигнал? Сигнал о том, что я чуточку наполнился и пора уже самому наполнять? Ясно, что наполниться до краёв невозможно. И не нужно. Не нужно заполняться ради заполнения — утонешь. Просто нужно… Да что я всё время метафорами какими-то изъясняюсь? ТВОРИТЬ НУЖНО! СО-ТВОРЯТЬ! Не для того человек рождён, чтобы в хламе сгинуть. Мне так кажется. Он должен сотворить из этого «хлама» пазл по своему подобию, где каждый фрагмент отражает частичку, а вкупе — его самого. И пазл этот не должен остаться разобранным: другим следует собрать его. А затем создать и свои пазлы и т.д, и т.д, и т.д… Сложно, конечно. Но иначе люди — не люди, а грибы. Которых я наелся и, видимо, исторгаю. Ну хоть исторгаю, а не отравляюсь. Уже что-то.

— Может, — не туда не сюда вздохнул я. — но что, как и для кого?

Веня промолчал.

«Не молчи. Отзовись», — внемую обратился я.

Мы продолжили путь. Видимо так уж надо дойти. Я уже перехотел было… Придётся, значит, идти вдоль этой ухабистой дороги, иногда заносясь на обочину. Да и драники эти загадочные мне тоже хотелось попробовать. Тут и Веня ободрил:

— Мы, кстати, скоро уже будем. Серьёзно.

— Надеюсь. Интересно, сколько мы вообще прошли и который час?

— Понятия имею, но не знаю.

За долгое время я посмотрел вверх и вообще по сторонам. Небо осталось по-прежнему серым, но с фиолетовым оттенком. Сгущались тучи. «Не к добру — проскочила мысль. — Лишь бы пронесло.» Но это была мимолётная опаска. Я уже ощущал вкус драников и тёплый свет абажура, во мне раздавался звон счастливого конца. Я стал было подытоживать:

— Ну и приключение же с нами случилось! Благо, и заключение близко…

— Я бы сказал «путешествие заявилось» — нескладно, но уверенно поправил Веня. — А у путешествий нет конца, они не про это. Но мы скоро придём.

Во мне что-то сгустилось, но точно не приторная сгущёнка, скорее серая, горькая тучёнка. Я вдруг понял, что теряю нечто… Нечто знакомое, но мне опостылевшее. При этом я не знал точно, что будет дальше. Мы идём по этому пути, вроде знаем куда. Но туда ли? Про то ли этот путь? И что в конечном счёте мы обретём? Я не знаю. Но идти не перестаю. И хочется уже вернуться назад, но это будет уже не то. А впереди — что?

И тут я спросил Веню:

— Ну вот мы сейчас дойдём до твоей бабушки, отведаем драников, ляжем спать… А дальше что?

Веня поколебался, предвкушая дальнейшее, и сказал:

— Ну, проснёмся. А дальше… Дальше придётся отхватить мне, да и тебе тоже. Но хорошо, что буханка лишь на бок перевернулась, не так критично. А всё равно отхватим…

— Ну отхватим так отхвати, время пройдёт, забудется. А дальше что?

— Дальше? — переспросил он.

— Ну да.

— Дальше то же самое. Это лишь одно путешествие, объявившееся нам. А сколько таких будет… Я бы сказал, что с нами случился полнометражный фильм со всеми более или менее составляющими. А дальше возобновится бытовой сериал, строящий по одним и тем же схемам. Со своим зачастую повторяющимся сюжетом. И каждую новую серию будем забывать о том, что было в предыдущих…

— Дебри какие-то. Я не про это. Мы с тобой, вроде, техникум заканчиваем. Другое, конечно, дело, что мы там и не «учились» толком, но всё полагающееся выдадут.

— Кстати, — перебил Веня, — а зачем мы вообще в этот техникум тогда пошли?

— Не знаю. Надо же было куда-то идти. Да и с тобой благодаря этому встретились.

— Да, кстати, — согласился он.

— Ну вот мы его закончим. А дальше?

— Работать будем.

— А кем? — Тут меня охватил ужас. — Мы ведь с тобой «проучились» три года, а в итоге ничему не научились! Ё-маё…

— Ни чо, прорвёмся… — на авось подбодрил он. — В институт учиться пойдём…

— Поздно уже.

Вяло и нескладно как-то шёл разговор, и я задумался. «То есть никто из нас не знает, что будет делать дальше? Мы даже толком не знаем, чего хотим. Нас, конечно, не спросят, занятие найдётся. Но то ли это будет занятие, которое мы хотим? Это будут лишь движения, обусловленные выживанием. А нам нужны действия, обусловленные стремлением жить. Лабиринт, опять тупик какой-то», — недоумевал я.

А тучи всё сгущались. Становилось заметно холодно, но мы держались.

«Бытовой сериал, где каждая серия похожа на все остальные… и гонят тебя по нему "шоураннеры". А, может, это только так кажется? Не быт ли тебя же сформировал? И не жизнь ли быт? С каких пор она стала бытом? Может, ты сам к этому руку приложил? Или, наоборот, не прикладывал? Может, нет никаких «шоураннеров», а есть ты? Я не знаю, дурею от истощения». Хотелось уже отдохнуть, поговорить о чём-то приятном.

— Кстати, — спрашиваю, — а ты читал книги?

— Не особо.

— А чо ж так?

— Мне привили к ним отвращение. Заставляли читать то и тогда, когда мне не нужно было.

— А сейчас тебе не нужно?

— Не знаю. Может и нужно, но принцип выработался.

— Странный принцип, самобичующий как раз, — заметил я.

Веня промолчал.

— Я бы сейчас что-нибудь да прочитал. А то думать не думаю уже. Спать хочется.

Сверкнуло. *БАБАХ* Мы подскочили. Где-то там, что мы даже не представляем, но оно есть, пространство, привычный ход раз и навсегда разрезала молния. Мы не видели её, зато она давала знать о себе. Страшно, когда не видишь опасности, а она есть. И витает где-то рядом…

— Неужели сейчас дождь ливанёт? — переполошился я.

— Не знаю, — неуверенно ответил Веня.

Мы оба не знали, но чувствовали, что дождь наверняка грянет. Но при этом надеялись на обратное.

— Нужно ускоряться, — поторапливал я.

— А без толку, — ответил Веня. — Если он и хлынет, то всё равно промочит.

— Главное чтобы не замочил.

Тучи. Для чего они? Чтобы увлажнять землю, чтобы увлажнить нас, спасти от засыхания, помочь почувствовать. Но когда где-то рыскает молния… Молния — порождение туч, вроде. Тучи прочувствляют нас, а молния — напоминает о страхе, который витает повсюду, но мы не хотим встречи с ним. А он рядом… И есть, пить, наслаждаться не уютно уже.

— Вот блин, — выкинул я табуированное мною же слово, — и укрыться негде. Ни леса, ни ложбинки.

— Так ведь под деревьями же нельзя, — напомнил Веня, — а ложбина как тебя сверху прикроет? Мы как на ладони, не спрячешься.

Сверкнуло.

— И буханка уже далеко…

*БАБАХ* Ещё громче. Молния нужна, чтобы прочувствовать дар жизни?

Я не выдержал. Одно дело, находясь у себя дома, выключить свет, закрыть окна, занавесить шторы, и просто слушать; другое — когда ты не дома. Я ринулся бежать, позабыв о всяких Венях. Просто и тупо бежал, спотыкаясь об ухабы да так и упал.

Веня помог мне встать. Я дрожал.

— Ты чего? — он взял меня под руку. — Это всего лишь гром и молнии, которые где-то там. А мы с тобой здесь, вдвоём. Мы вдвоём, слышишь? — Он, конечно, сам мурашками покрылся, но на удивление держался уверенно.

Как это смешно и грустно. Вот так вот, перед самым обычным явлением, даже не видя его воочию, испугаться и ринуться в никуда, позабыв всё, всех и себя. Я слишком, видимо, слаб и немощен, раз готов так быстро кинуться в бездну. Спасибо, что есть такие, как Веня. Спасибо, что мы есть. Нам только нужно понять это. А лучше — прочувствовать.

— Долго ещё до твоей бабушки? — зябко спрашиваю.

— Скоро, скоро… — чуть ли не ласкал он. — Только не нужно, прошу, бежать сломя голову, упадёшь просто и не встанешь. Не нужно бежать, мы дойдём…

Я кивнул. Мы пошли прежним шагом. Поднял голову. Плотное и переливающееся фиолетово-свинцовое небо. Если бы оно хотело нас убить, то не мучило бы, как это делает человек. Может, оно хочет что-то сказать, хотя не может же небо говорить. Значит, сказать хочу я? Ничего я не хочу уже сказать, я жить хочу. И если я ещё иду и брежу, значит, живой. Замолчи уже.

— Ты что молчишь? Замёрз? Щас я… — Веня, поддерживая меня, натянул на нас двоих свою куртку.

— Спасибо большое. Если бы не ты, я бы или помер уже или с ума сошёл.

— Да пожалуйста. «С ума сойти» можно, главное что б не одному. Ничего… Ты бы попробовал бабушкины драники да с чаем… Скоро уже, скоро…

И тут где-то сбоку, в зоне видимости, ударила молния, а за ней разорвался гром. Мы машинально нагнулись, но уже не чувствуя страха. Мы чувствовали лишь друг друга, тепло и жизнь. А также мы верили, что всё ненапрасно и что мы дойдём.

— Скоро, скоро…

…

…

С~К~О~Р~О

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

И вот я здесь. Это уже хорошо. Значит, с горем пополам, но дошёл. А мог и не дойти, сгинуть, лежа ничком посреди ухабов. Доковылял за чем или кем-то…

Значит, мы дошли. Мне кажется, что драники всё-таки я отведал, но вкуса не припомню. Видимо, не продрали как следует. А рыбалка? А была ли она вообще? А бабушка? Ну раз я здесь, значит, были… и есть. Я ничего не придумал. Ведь так?

Во всяком случае, путешествие выдалось такое, какое со мной ещё не случалось ни разу. И я доковылял. Неужели?.. Но про что было это путешествие? Или про кого? Не знаю, вернее, понимаю, но… Предстоит ещё узнать… ПРОЧУВСТВОВАТЬ. У путешествий нет конца, они не про это. И я согласен дальше ковылять по этим ухабам, а, может, со временем и проходить их. Жить. Лишь бы рядом был Веня. Лишь бы он меня услышал. АУ?!