Лейблы. Глава 28

Я знал, что Реза — гей, по всей видимости, это было ясно только мне. Мы никогда не затрагивали это во время нашей привычной болтовни, вылазок или обсуждения полиси, когда кто-то шутил гомофобные шутки, или спрашивал про то, какие способы оскорбления ЛГБТ наш Клиент считает приемлемыми. Он сохранял профессиональную дистанцию — однажды Лилли подошла к Резе и с лицом, полным детской непосредственности, спросила, для чего нужны анальные шарики; он объяснил ей, не моргнув глазом, хоть и, скорее всего, никогда их не использовал. Он, как и мы, ненавидел эту работу, однако не из-за того, что нам приходилось вступать в Аль-Каиду или воровать песни у Бейонсе, скорее из-за понимания собственного бессилия, максимального отчуждения от работы и ее результатов. Компании было все равно, кто мы, что мы знаем и что мы умеем, ее волновало только наличие конкретных людей на конкретных местах, отсиживающих конкретное время. За день до нашей встречи в Ингвере я прочитал статью о том, что Клиент планирует сократить бюджет на развитие искусственного интеллекта вдвое, так как не мог достигнуть поставленных в этом году целей. В конце дня нас всех собрали на Таунхолл и заверили, что нас это не касается и нашей великолепной работой Клиент более чем удовлетворен. По рядам опенспейса ходили другие слухи, например, о том, что недавно в Чехии закрыли филиал, куда нанимали физиков и биологов учить языковые модели сложным научным материям, и этот проект с треском провалился. Четыреста рабочих мест для высококвалифицированных ученых исчезли в считанные секунды.

— Ты знаешь, — сказал Реза, переливая безалкогольное пиво в стакан, — Я рад, что так все вышло, еще несколько недель на этой работе, и я бы наложил на себя руки (я не рассказывал ему, что тоже часто начал думать о самоубийстве). — У каждого свой триггер, Лилли любит маньяков, но пугается слова «залупа», Касперу плохо от мысли о заживо четвертованной кошке, Маркусу, кажется, на все по барабану, мне тяжело давалась история с суицидом, — Реза вздрагивал, когда приходилось писать про сексуальное насилие, — увольнение отпустило все его страхи, и он мог быть откровенным со мной, тем более в этом городе он, как и мы все, был гостем, похмельным мотыльком, залетевшим на маячный свет постоянного контракта, который в последнее время в Германии зажигается все реже и реже.

Реза пережил насилие в детстве. Это был кто-то из его родственников-мужчин, надругавшийся над ним. Это все, о чем он был готов говорить. В Германии, где-то через год после его приезда сюда, он пошел на секс-свидание к семейной паре двух мужчин, с которыми он познакомился на сайте Romeo. Тогда он был щуплым и неуверенным в себе студентом философского факультета, каким, впрочем, и остался сейчас, но любопытство и желание взяли над ним верх, и он согласился на ночь втроем с мужчинами вдвое старше его. Йенсу было под 50, его партнеру Феликсу — за 50. Хорошо обставленный просторный дом в хорошем районе Кельна свидетельствовал об их богатстве, а подтянутые тела — о важной роли, которую спорт играет в их жизни.

— Мне сразу же там не понравилось, — сказал он, разглядывая окно бара, медленно покрывающееся каплями дождя. — Было очевидно, что я не принадлежу этому миру мебели из светлого ореха, паркета из моренного дуба, толстенных альбомов по искусству на стеллажах. Первое, что они у меня спросили: «Как долго ты живешь в Германии?» — фраза, которую, видимо, учат все немцы на случай, если встретят иностранца. Спасибо, Марко, что ты никогда не спрашивал, хоть ты технически и не немец.

— Зато я спросил, есть ли у тебя жена и дети.

— О да! Это как вопрос в анкете на работу: «Есть ли у вас водительские права?» Жена здесь не как равнозначный субъект, а как атрибут взрослой жизни и способ смены налогового класса. Понимаешь, то, как они смотрели на меня, то, как переглядывались, возможно, их притворная толерантность не позволила им сказать, что я их первый хук-ап из Ирана, — я вдруг почувствовал себя вещью. Вдруг — вдох, и я замер в трупном окоченении, не мог пошевелиться, не мог ничего сказать; их это не останавливало. Я не знаю, поняли ли они что-то в этот момент, понял ли один из них, что его грубые стоны врезались в мое тело как два встречных поезда, понял ли другой, что его взгляд, полный яростного вожделения, напугал меня до смерти. Когда тот, со взглядом, схватил меня сзади и пытался войти, не замечая того, как я стону от боли, я схватил вещи и побежал вниз по лестнице. Ты знаешь, перед тем как прислать адрес, они спросили, как меня зовут, это была мера предосторожности — вдруг я мог бы их ограбить. Когда я вышел, еще было светло, и я тут же забыл адрес этого дома ужасов, потому что никогда не захочу вернуться туда снова. Я только помнил, как, напяливая штаны в гостиной, я поймал через серый тюль сигнал уходящего солнца: «Надо бежать».

Так удивительно просто он сменил тему разговора — от непрошеного обнажения ран к абстрактным философским рассуждениям. Я вспомнил: в нашей команде тоже был человек, не готовый говорить о пережитом кошмаре, Оксана ни разу не говорила в нашем присутствии. Мы вряд ли распознаем в лицах людей, которых мы видим на улице, отпечатки войны.

— Ты знаешь, — продолжал он, — Я рад, что я прикоснулся к этому, хоть и таким совершенно опереточным способом. Я имею в виду работу над искусственным интеллектом, ведь интеллект (и разум) — это не исключительно человеческая или вообще в целом биологическая особенность, это независимый, функционально описываемый процесс, пространство социальных, логических и языковых норм. Поэтому нет ничего странного в том, что он получил возможность полной автономии от человека. Опять же, не в таком виде, как функционирует бот нашего Клиента.

Когда он закончил, я спросил, могу ли я написать о том, что он пережил. Он ответил как ни в чем не бывало: «Конечно! Только придумай мне говорящее имя».

Домой я решил идти через главный вокзал, традиционно окруженный всяческими юродивыми и клошарами. Маркус рассказывал, что недавно там к нему подъехала женщина на велосипеде и предложила сделать минет за деньги, но мы так и не поняли, кто кому должен был платить в этой ситуации. Ну и, конечно, в тот момент, когда я это вспомнил, ко мне подошла женщина с растрепанными волосами и ответственно декларировала, что она Бог, а я человек.

— Ты разговариваешь с Богом! — кричала она мне, сверля обезумевшим взглядом.

Бог, как и интеллект, отделим от человека и может принять самые изощренные формы.