В старом фильме «Невада Смит» шестнадцатилетнего подростка-метиса играет тридцатипятилетний белый мужчина, выглядящий на ухоженные сорок. Сейчас это называют miscast, и такое несовпадение скорее свойственно опере и театру. Наивный зритель требует от кинематографа реалистичности, и это требование чаще распространяется на меньшинства, исполняющие роли господ дискурса, как маорийка Мерл Оберон. Господам можно всё, разве что женщин мужчинам играть нельзя: это в мире простецов уже зашквар.

Но если смахнуть паутину простоты, сквозь которую толпа смотрит на что угодно, ты заметишь, что мало кто хорошо совпадает со своей ролью — без разницы, выбрал он сам или ему навязали. Шедевр может появиться на стыке ожиданий и расхождения с ними. «Невада Смит» — не революция в искусстве, но эта покоцанная лента слишком хорошо состарилась. Роман, который лёг в основу сценария, вроде бы правдоподобнее и современнее, потому что не боится шокирующих сцен, но он будто распадается на куски, не связанный целью-лейтмотивом. В фильме герой подчиняет мести каждый километр дороги, а исполнитель, похожий на малолетку, как спирт — на воду, кажется, единственный, кто вытягивает средний сценарий по заурядному роману на уровень, которого ты не ожидал, и трудно сказать, смог бы Стив Мак-Куин вывезти эту роль, если бы родился потомком аборигенов на пятнадцать лет позже. Впрочем, некоторым аборигенам бывает достаточно присутствовать в кадре, и это, наверно, был бы совсем другой фильм — может быть, не хуже, но другой. Здесь же белый продемонстрировал, что способен показать лицо чужой мести, не пользуясь типичной гримёркой пятидесятых, чёрной краской для волос, оттеночной дрянью для кожи, но чтобы достичь эффекта, которого небелый добьётся, просто придя на место съёмок, ему придётся много работать и рано умереть.

Чем дольше живёшь, тем чаще замечаешь, сколько поразительных вещей сделали люди, казалось бы, для этих вещей не созданные. Я не о случаях, когда в бедной семье рождается ребёнок с гиперлексией или гиперкалькулией, которому пророчили до пенсии таскать воду и копать огород, а он оказался другим: он-то как раз создан для математики или докторской по литературоведению, и опытный глаз сразу заметит его маскировку в те годы, когда такому человеку маскировка будет ещё нужна; не о казусе Эмили Бронте, которая писала об отношениях с мужчинами, не имея опыта отношений: в другом обществе — наверно, даже в том же веке — она бы легко себе кого-нибудь нашла; не о Джоне Клэре, который кажется тем самым обычным аутистом с гиперлексией, родившимся в крестьянской семье по чистой случайности. Речь не о поправимом, то есть не об относительно легко вправляемом «социальном вывихе», а о нестыковке настолько очевидной, что не сразу понимаешь, как о ней говорить, — впрочем, не так: зачем о ней говорить? Как может сочинять эти стихи обыватель, постоянно думающий, что пожрать и где купить электродрель по скидке? Как написал «великий педагогический труд» Руссо, который сдал своих детей в воспитательный дом? Почему у этого богача вид и привычки бедняка, откуда он берёт деньги, если ему не досталось наследства и он не криминальный авторитет? Почему помешанный на красоте эстет выглядит скуфом, только что выбравшимся из гаража? Сложно ли некоторым принять, что Кафка был начальником и спортсменом, а не полунищим изгоем?

Подобно тому, как одним нужна близость к идее или цели, другим нужна дистанция — на первый взгляд, издевательски далёкая; они плохо видят на шаг вперёд и хорошо — на десять. Когда десять шагов превращаются в один — этому, «плохо видящему», достаточно повернуть голову, чтобы в доме вылетели стёкла. Вопрос о культурной аппроприации стоит рассматривать и с этой точки. Но люди путаются в методах, не осознают, что им надо отходить, а не приближаться, или приближаться, а не отходить. Я не знаю, приблизиться мне, отойти или оставаться на месте, и что из перечисленного сегодня даётся тяжелее.