Беларуская поэтка Сеня Стасюкевич — не первая современная авторка или автор, работающая с архивом (физическим или воображаемым) как с идеологически заряженным медиумом прошлого. Архивом, выбирающим помнить великих деятелей истории и не помнить всех остальных, в том числе обслуживающих исторические события и увековечивающие их своими руками, тоже уже был описан и раскритикован не раз. Новизна Сени — в другом.

Справедливо заметить, что её стихи полны ярости, в том числе направленной на себя — как будто к формальному государственному архиву, хранящему искажённые следы и слова прошлого и прошлых, она приплюсовывает собственное тело, тоже выражающее несправедливости микроисторических сюжетов. Постоянное столкновение с телесной материальностью (заусенцами, зубной эмалью, корочками на ранках, солоноватостью крови) уязвляет, как с неизбежным процессом регенерации, обманом, призванным снова и снова представлять затянувшуюся кожу.

Сеня не только реконструирует души (археологическую реконструкцию тела умершей от рака Барбары Радзивилл она считает дегуманизацией) непрочитанных и неспрошенных исторических фигур, но и постоянно — кожей — ощущает край, барьер всякого вживления собственной наррации в потёртые снимки и световой шум на засвеченной плёнке. Пористость истории/историй оказывается слишком устойчивой для того, чтобы поэзия смогла деформировать её колыхающуюся поверхность.

В этом смысле мир Сени Стасюкевич едва ли просит исцеления или ожидает репарации социальных структур, проеденных забвением, колониальной амнезией или зрительным предубеждением. Возможно, более важным оказывается рана, показанная читающим. Их глаза, оказавшись напротив, застывают, пытаясь почувствовать роговицей её рваный контур.

Я рада, что на месте репаративных архивов и архивов как источников знаний об утерянном прошлым могут возникнуть архивы ярости, бурной коррозии, въедливой ржавчины. Оказываясь в нашем внимании, они шипят, окисляясь. Это химическая реакция, которую не может пропустить тело, столкнувшееся с насилием любой природы.

автопортрет

вещи делятся на те, которые я возьму с собой, и те, что я оставлю тут

взрослые отличаются от детей своей выносливостью самые смелые пробуют свои силы в поэзии

всю свою жизнь я не хотела заниматься ничем, кроме своих зубов и волос (god forbid girl has hobbies).

я даже не задумываюсь о кремации (что-то, что, возможно, осталось у меня от неолита)

когда придет время, я буду лежать в могиле с самыми белыми и ровными зубами,

и люди, или кто бы то ни было, кто выкопает моё тело через несколько тысячелетий, посмотрят на меня, или на то, что от меня останется, и скажут: «какие невероятно белые и ровные зубы! она, должно быть, очень их любила!»

хорошо, что на земле есть что-то, что не умирает.

я только надеюсь, что зубы продержатся несколько тысячелетий без брекетов и не превратятся в обычные зубы с брекетами. потому что тогда what was the point of it?

всякий раз, когда я собираюсь заняться своими зубами и волосами, я отвлекаюсь на раздирание пальцев. иногда мне кажется, что это единственное, что меня интересует.

когда мне придется рассказать об этом историкам, я просто сделаю глубокий вдох — это всё, на что способно моё тело.

невысказанные связи, недоразумения в тишине — здесь меня любят только за мой ум., но как я вернусь в объятия матери? как я скажу ей, что меня любят только за ум? ум — это просто критерий, по которому я сужу людей и по которому судят меня. пожалуйста, скажи, что ты любишь меня не только за ум.

в отражениях дверей красной линии метро я выгляжу красивее, чем на синей. ты знаешь об этом?

наши разговоры состоят из репостов из наших телеграм-каналов — нам больше нечего сказать.

между нами — расстояние от слов, которые добавил в словарь байков, до слов, которые добавил некрашевич.

я принадлежу к меньшинству самоповреждающихся: иди сюда обниму.

иногда мне что-то нужно, и тогда я включаю льстящий голос. иногда что-то нужно другим, и я делаю, что могу.

в конце концов, всё сводится к тому, что я просто хочу быть красивой.

***

прошлым летом моему папе должны были ампутировать ногу, потому что она переставала функционировать. к счастью, получилось прооперировать, поменять артерию на вену, и сохранить ногу. теперь он восстанавливается и учится ходить заново.

какой он — папа с каменной ногой?

его артерии вставили мне в язык

и я спотыкаюсь.

и всё не так и всё не то: перекрученные юбки, слабые кутикулы, соль на кистях — моя потрескавшаяся кожа.

папочка, этот ветер мне не подходит. пожалуйста, сделай что-нибудь. ну, как в детстве, давай?

мосты — лифчики рек, голенастые погосты, парковки, что заменяют звёздное небо.

вещи падают с высоты. какие-то остаются целыми, а от каких-то отлетают кусочки., а я всё не могу определиться — какая у меня высота?

еда в твоих зубах начинает гнить. я даже не знаю, что может быть хуже человеческого тела.

ты с атомной земли, но спасибо, что никогда не заставлял меня переходить на русский.

перегар, земфира и ты с размаху бьёшь по моему голеностопу.

тектоника гноя: ночью ногти врастают в пальцы моих ног. и во снах я кричу от боли.

эпитафия для барбары радзивилл

I

застойные язвы дышат через поры, мазь гноится и оставляет ожоги, каноэ сигизмунда, плывущее из польши в несвиж, от окна к кровати, вдыхает полную грудь свежего воздуха, задерживает дыхание, падает на колени и прижимается к её коленям лбом.

в те времена, когда вся европа жила по её менструальным календарям, в бальных залах кружились по траекториям снопов ржи птичьи стаи в вихре братского наследства

нетронутые ворота кракова и шёпот колоколов в комнате, пахнущей порошком гвоздики, кардамоном, алоэ, драгоценным galliae muscatae mesue.

осторожный аптекарь совершает социальный переход и становится предсказателем. вечное рождество — под этими масками зловоние гниющего тела. слишком тяжёлая корона хрупких волос упала.

подходит ли изумрудное платье моей язве? бордовый цвет подходит гнойному абсцессу? жемчужины гнойного выделения теряются среди сокровищ моих коронок, мифическое кровопускание в профитролях моих юбок. как выдержать оптимизм сигизмунда?

не волнуйся, эвридика, на картинах ты останешься красивой.

II

но если она литвинка, тогда можно?

они вглядываются в кости её матки, рыщут, как свиньи, в её абортах, диагностируя обычный камень, сортируя рецепты за и против зачатия.

польская френология: анатомическое совершенство материнского скелета без патологических изменений, за исключением отсутствия одного из нижних моляров и незначительной аномалии — наличия лишнего левого ребра. 160 сантиметров женского тела, относительно широкие плечи, узкий таз, стройная фигура и чёткие черты лица. что бы это ни значило.

как оспорить безусловное бесплодие королевы? либидо выше горы костюшко, генеалогия эротических отношений, велосипедный замок венерических заболеваний и статус самого исследованного женского тела в польской истории. даже хранилище задокументировано.

либеральные obyczajowości kobiet litewskich — стереотипное заблуждение о сексуальной раскрепощённости литовских женщин.

за замазанными очками неспособные глаза галлюцинируют полусгнившее тело двадцативосьмилетней девушки.

«ещё раз о смерти барбары радзивилл»

и снова, и снова, и снова

для них она навсегда осталась литовкой, навсегда барбарой, отчужденной, другой.

чтобы защитить барбару, нужно возвести стену.

ваш приговор: рак шейки матки и рык богородицы — вынесен тремя независимыми инстанциями.

III

барбара

этимология наших имён — пески красного моря

тут только я и маленькая баночка беларуского йода против всех, понимаешь?

чёрный экран моего ноутбука — куэва дэ лас манос — ипохондрия в прямом эфире.

для них мы все равно останемся только местоимениями.

басечка, допивай энергетик, мы будем ложиться спать.

***

а что если я оставила всю смелость там?

сдавила, заглушила, закупорила.

мечты разбиваются о келоиды.

до обезвоживания. снегом за воротник.

мотылёк, цепляясь за кустистую ежевику, по собственной воле заключая себя в темноту и слепую тюрьму, ныряет в верёвку. его сопровождает огромный рой гусениц.

убивая старика сказал, что я приветствую президента ОН отдаёт власть без жертв Гравитация Звезды Снег

разгневанный звонарь бросает свою жену в паутину трещин, когда он выигрывает

мёртвые божьи коровки на зубах из красных превращаются в родинки

почки рождественских гирлянд раскололись пополам. наконец быстро и несчастливо все эти слова действительно приходят на ум в момент, когда я пишу

волосы шелушатся, мороз огрубляет дыхание.

не замечаю, как кусок айфоновского стекла падает мне в ужин. и история кая начинается заново.

Я-ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ закопано под горой прочитанных книжек расстроенных писателей, философов, сумасшедших

это могло бы продолжаться бесконечно, но я ложусь спать. моя смелость там.

***

Milk is something that is white, but if you see flies inside it, you won’t eat it. That is what was actually done to Zimbabwe. Zimbabwe was milk but flies fell into it.

VaMututuvari

тишина неслышных голосов вокруг

грязные оксфорды прямо на камне

пока Мусикаванху падает рядом с ним с неба

направляет на него палец, останавливается, приближается

пока камень расёт и растёт и растёт

пока не становится огромным

его ноги касаются его впервые

но там уже есть след европейца

непролитое молоко зебу

безвкусные гусеницы мопане

здоровье молодой леопардихи

что ещё я могу им дать?

земля, удобренная слезами,

земля пяти королевств,

мы покинем тебя, как только соль исчезнет

мать снимает ребенка со спины

отец возвращается домой

они платят за это двумя коровами

тогда глухая женщина, сидящая у руин, говорит:

в моём молоке сотня мух, но я пью его до дна.

Незнакомцу

страх полётов, самолётная скука, любовные тревоги

частички его кутикулы сыпятся на мои колени

капли крови текут по моим ноздрям

мне хочется помочь

я резко тяну его за заусенец

лента кожи доходит мне аж до локтя

он хочет помочь мне

идиограмма домино

он тянет меня за заусенец

пояс оторванной кожи доходит до моей шеи и остаётся на ней чокером

весь самолёт наполняется нашей кровью

она льётся во все стороны, а мы даже не глядим друг на друга

пассажиры начинают захлёбываться

стюардессы с фигурами-параграфами

толкают тележки с едой

стюарды с крепкими спинами буквой “т”

самостоятельно достают спасательные жилеты

только пилоты находятся в неведении

всё вокруг на вкус как брецели и солёный арахис

не спастись даже пассажир: кам

бизнес-класса

и вот когда мы уже левитируем под потолком самолёта всё в крови

я делаю последний вздох и заполняю лёгкие до предела

и тут

оба эвуаре просыпается

на его лицо падает кровь с белых зубов леопарда

кровь добычи — мёртвого тела на дереве с живых зубов леопарда

и рядом с эвуаре уже ползает змея