Create post
Books

Вяхирь, улитки, миноги. О вновь изданном романе Мишеля Уэльбека "Карта и территория"

Карта и территория. Мишель Уэльбек. — АСТ, Corpus, 2016. — 480 с.

Карта и территория. Мишель Уэльбек. — АСТ, Corpus, 2016. — 480 с.

В «Corpus» вышло переиздание «Карты и территории» Уэльбека, Гонкуровской премии 2010 года, социологического романа с элементами автофикции и триллера. Я говорю о социологическом романе, поскольку автор уделяет немалую его часть различным аспектам меняющегося французского общества. Здесь и формирование проблемных пригородов («по воле движения народных масс»), и новые модели семьи, воспринимающиеся как нормальные, — без детей, но с собакой и мерседесом («идеальная машина для пожилой бездетной пары, живущей в городской или пригородной зоне и не отказывающей себе порой в удовольствии сбежать в очередной шарм-отель»), — и такое явление, как пространство внутри автомобиля, становящееся для курильщиков одной из последних зон автономии, и распространение эвтаназии, и отток иммигрантов. Последнее происходит ближе к 2036 году, до которого Уэльбек прослеживает социальную историю Франции.

Похороны, человек и богатство, профессиональные среды, преступления и их мотивы, отношения людей в городе («сколько же разных людей сосуществуют в сердце одного города, без всякой на то причины, без всяких общих интересов и забот, следуя по бесконечным непересекающимся маршрутам и лишь иногда объединяясь в сексе (всё реже и реже) или (всё чаще и чаще) в преступлении») — автор то и дело наполняет текст наблюдениями за социумом. При этом он не научен и не зануден, он не выходит за рамки художественной литературы и пишет очень французский роман. Не забывает Уэльбек упомянуть и своего вечного литературного спутника и оппонента Фредерика Бегбедера («при имени Уэльбека Бегбедер слегка дёрнулся») с его «Французским романом», вышедшим годом ранее, только у того Франция предстаёт в совокупности своих истории, культуры и чувства вины.

Темы, которых касается Уэльбек, напоминают темы из учебников французского (кто учил французский в школе, поймёт меня) — «Gastronomie française», «Régions françaises» и тому подобное. Я с ностальгией вспомнила годы, когда часами смотрела французские каналы. И там было именно то, о чём пишет Уэльбек: «скучные общие планы, снятые с вертолёта», следовавшего за велогонкой, по бескрайним просторам Франции, «Вопросы для чемпиона» с Жюльеном Леперсом, передача о море «Таласса», «слегка обжаренные гребешки и суфле из молодых тюрбо с тмином и муссом из пасс-крассана» и пастис на аперитив, а также бесчисленные программы о ремёслах, традициях, деревнях — о всём том, что во французском языке обозначается ёмким словом terroir.

Терруар включает в себя различные культурные черты, ремёсла, практики, появляющиеся во взаимодействии с природной средой и присущие людям, проживающим в ограниченном географическом пространстве, например, в какой-то деревне. Терруар созвучен и соотносится этимологически с территорией, но территория обширнее и включает в себя разные терруары. Территория Франции — это множество терруаров.

Уэльбек пишет о том, как деревня входит в моду вместе с «магией местного колорита», как происходит подъём всего сугубо местного («вяхирь, улитки, миноги»), возращение местных блюд, ремёсел, танцев и даже нарядов, как городские жители вновь населяют деревню, «обуреваемые жаждой предпринимательства и, порой, экологическими помыслами». И герой романа, художник Джед Мартен возвращается в деревню, и сам автофиктивный Уэльбек. Заглядывая на двадцать лет в будущее, автор описывает Францию, сделавшую ставку на сельское хозяйство и туризм, как страну, «продемонстрировавшую завидную стойкость в период разнообразных кризисов, почти беспрерывно следовавших друг за другом». Искусство жить по-французски становится экономическим торжеством Франции. Поднятие терруаров оказывается торжеством территории.

Однако возвращение к деревне — это ещё и возвращение к растительному миру: «содержание информации в атмосфере снижается по мере удаления от столицы и вообще дела человеческие теряют свою судьбоносность, всё понемногу испаряется, остаются одни растения». Именно к этому приходит герой романа в конце своего творческого пути, изображая процесс разложения промышленных изделий. Начав с иллюзорной цели дать объективное описание мира, он заканчивает провозглашением «полного и окончательного торжества растительного мира», снимая разнообразные предметы, словно погружающиеся в пучину, «медленно увязая в бесконечно накатывающих пластах растительности».

«Иногда кажется, что они отчаянно барахтаются, стараясь выплыть на поверхность, но потом их все–таки уносит волна травы и листьев, и они снова окунаются в вегетативную магму, теряя оболочку и являя нашему взору микропроцессоры, блоки питания и материнские платы».

Торжество территории становится её гибелью. Территория сама тоже «крошится и расслаивается, будто растворяясь в необъятном, уходящем в бесконечность растительном пространстве».

А что же — карта? Она оказывается взглядом бога, разом охватывающим «трепетанье и ауканье десятков человеческих жизней, десятков и сотен душ, — одни были обречены на адские муки, другие — на бессмертие». И кто, как не художник, тем более сам так слабо интегрированный в территорию, может принять этот объемлющий взгляд? Карта у Уэльбека — не символ, она не вторична по отношению к территории и не производна от неё. Она не совпадает с ней, изометрия карты не совпадает с топографией территории: «Шеннон оказывается ближе к Катовице, чем к Брюсселю, и к Фуэртевентуре, чем к Мадриду». Более того, карта может быть первична по отношению к последующему торжеству территории, может быть интереснее территории, «лишённой магии да, впрочем, и особого интереса».

Искусство, как и карта, — изображение мира, хоть и не тождественное ему. Потому герой романа — художник, который посвящает свою жизнь созданию этих изображений мира, пусть и не предназначенного для проживания. Джед Мартен, периодически находящийся в «депрессии средней степени выраженности», временами переживающий эстетические откровения, месяцами не произносит ни слова, не считая слова «нет», ежедневно повторяемого на кассе супермаркета, почти ни с кем не общается и не завязывает никаких новых отношений, ни любовных, ни дружеских, а самый старый его товарищ — водонагреватель. Он не мизантроп, как может показаться, и весьма человеколюбив. Провозглашая торжество растительного мира, как я сказала выше, он вместе с тем говорит о торжестве человека, поскольку тот «не является составной частью природы, он поднялся выше природы».

«Человеческое существо — это сознание, уникальное, индивидуальное и незаменимое, и по это причине оно заслуживает памятника, стелы, на худой конец — поминальной надписи, ну хоть чего-нибудь, что увековечило бы факт его существования».

Растительный мир поглощает промышленные изделия, любое творение рук человеческих, даже фотографии близких, но человек остаётся. Человек — бог, не отрываясь до конца от территории, он всё же поднимается выше её — на уровень карты. Этот переход происходит как метафорически, так и буквально, когда Уэльбек расправляется в романе с автофиктивным собой. То, что происходит с его телом, не может не походить на карту — так он сам невольно превращается из территории в карту.

Вообще, писатель, который может говорить о себе с определённой жестокостью и одновременно с такой иронией и даже нежностью, не может быть плохим. Он является читателю «в тапочках, вельветовых штанах и уютном домашнем пиджаке из небелёной шерсти», в его голосе слышится «мягкость, глубина и какая-то задушевность». В другой раз — «мало того, что его грязные волосы были всклокочены, а лицо приобрело фиолетово-багровый оттенок, — писатель ещё и подванивал», «но всё-таки до трупного духа он пока ещё не дошёл». Наконец, и это так мило, он не забывает себя похвалить: «он хорошо пишет (…). Его приятно читать, у него довольно трезвый взгляд на общество», «в этом авторе наверняка что-то есть». Что же, прочтём и согласимся.


Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About