Написать текст
Журнал «Иностранная литература»

Открытие Иностранной литературы: Корея (Иностранная литература №11, 2016 год)

Журнал Иностранная литература

Дерево с глубокими корнями

Начиная рассказ о корейской литературе#, мы обязаны прежде всего разделить ее на традиционную и современную. Традиционная литература Кореи была неотъемлемой частью литературы региона, доминирующую роль в котором играл Китай. Духовную основу этой литературы составляли такие восточные верования и учения, как буддизм, даосизм и конфуцианство со своими ценностями и художественными моделями. К тому же корейцы изначально не имели собственной письменности и начали развивать письменную культуру только в IV-V веках, заимствовав в Китае иероглифы. Свой алфавит, который в Южной Корее сейчас называют хангыль, появился у корейцев много позже. В отличие от традиционной литературы, опиравшейся на определенные каноны, современная, с конца ХIХ века, корейская литература шла путем исканий и экспериментов, активно взаимодействуя с западным миром. Современная южнокорейская литература является наследницей эпохи японского колониального правления (1910-1945) и последующего разделения страны. В результате знакомства с мировыми литературными тенденциями, а также в результате проб, ошибок и открытий, менее чем за полвека она обрела свой характер и свою силу, что подтверждают растущие тиражи и престижные международные награды, такие, например, как Букеровская премия, недавно полученная писательницей Хан Кан за роман “Вегетарианка”.

Традиционная литература

Первым государственным образованием на территории Корейского полуострова был Древний Чосон, сведения о раннем периоде которого (с 2333 года — года создания государства первопредком корейцев Тангуном — до конца второго тысячелетия до н. э.) обнаруживаются исключительно в мифах. В конце второго века до н. э. Чосон пал под ударами войск Китая (объединенного к тому времени династией Хань), а на его месте были образованы четыре китайских округа. Вскоре к северу и к югу от этих округов начался процесс формирования корейских государств Когурё, Пэкче и Силла. Даты основания Трех государств относятся к I веку н. э. В эпоху Трех государств в результате знакомства с конфуцианскими и переведенными на китайский язык буддийскими текстами на полуострове началось развитие собственной литературной традиции на базе китайской письменности. К концу VII века н. э. большая часть территории была объединена под властью государства Силла, оказавшегося из всех наиболее сильным. Влияние буддизма и высокоразвитой китайской культуры способствовало культурному расцвету Объединенного Силла. Вскоре китайские иероглифы (подходящие либо по чтению, либо по значению) стали использоваться и для фиксации корейской речи, таким образом, в частности, были записаны самые ранние поэтические произведения на родном языке — ритуальные песни хянга.

В конце IX века Объединенное Силла распалось, и территория полуострова была опять объединена уже в X веке под властью новой династии, которая дала своему государству название Корё (именно под этим названием страна стала известна всему миру). Вскоре после провозглашения государства Корё в нем были введены экзамены на чин, для сдачи которых необходимо было уметь не только читать и писать, но также сочинять стихи на китайском языке по сложившимся в Китае правилам. Все официальные документы также должны были составляться на китайском. Так китайская грамота стала основой образования юношей знатных родов, и популярность литературы на китайском языке невероятно возросла. В этот период в Корее на китайском языке были написаны исторические сочинения, ставшие впоследствии важным источником сведений о ранней истории страны. Появлялись и развлекательные произведения на китайском — например, сборники миниатюр пхэсоль и сатирические псевдобиографии различных предметов. При этом многие сюжеты пхэсоль имели исконно корейское, фольклорное, происхождение. И поэзии тоже было тесно в рамках китайских традиций: до наших дней дошли как государственные ритуальные, так и народные песни эпохи Корё на корейском языке, сначала передававшиеся из уст в уста, а позже записанные с помощью китайских иероглифов и корейского алфавита.

Внутренние причины и участившиеся монгольские нашествия привели к упадку Корё. В XV веке к власти пришла династия Ли, и страна получила название Чосон, принадлежавшее самому древнему государству на Корейском полуострове. А в 1443 году благодаря королю Сечжону был изобретен уникальный корейский алфавит. Первым произведением, продемонстрировавшим потенциал национального алфавита, стала “Ода о драконах, летящих к небу” (переведена на русский язык), в одном из стихов которой сказано:

Коль корни древа глубоки,

Оно не гнется на ветру,

Прекрасны на ветвях цветы,

Обильны на ветвях плоды [1].

Вскоре после “Оды о драконах, летящих к небу” королем Седжоном были написаны “Песни луны, отраженной в тысячах рек”, посвященные Будде и вошедшие впоследствии вместе с сочинением брата Седжона принца Суяна “Жизнеописание Будды” в издание “Луна отраженная. Жизнеописание Будды”, фрагмент которого представлен в номере в рубрике “Литературное наследие”.

Изобретение алфавита придало новый импульс развитию литературы на корейском языке, в первую очередь поэзии. Большую популярность завоевали сичжо — трехстрочные стихотворения с четким ритмическим рисунком, которые в большинстве своем либо опирались на символы, связанные с господствовавшей в тот период идеологией неоконфуцианства, либо были посвящены природе. Постепенно к сочинению сичжо приобщились незнатные мужчины и женщины, и, хотя ритмический рисунок стихов по-прежнему соблюдался, их тематический диапазон расширился, а строки стали, зачастую значительно, удлиняться. На родном языке писались и поэмы каса, носившие иногда лирический, а иногда повествовательный или поучительный характер.

Во второй половине эпохи Чосон в народе получили широкое распространение повести на родном языке, нацеленные на то, чтобы привить читателям даосско-буддийские идеалы либо конфуцианские добродетели, например, почтительность к старшему или женское целомудрие (и тут хочется упомянуть такие давно переведенные на русский язык произведения, как “Повесть о Хон Кильдоне”, “Хынбу и Нольбу”, “Повесть о верности Чхунхян”, которые в современной Корее знает каждый ребенок). Однако справедливости ради стоит отметить, что знать по-прежнему отдавала предпочтение литературе на китайском, считая ее “высокой”. На китайском языке писались новеллы, аллегории, романы. И все–таки не случайно все чаще романы, написанные изначально на китайском, стали переводиться на корейский язык, иногда и самими авторами, как, в частности, знаменитый роман Ким Манчжуна “Облачный сон девяти”, в котором герой во сне проживает целую жизнь.

Современная литература

Во второй половине XIX века Корея вступила на путь модернизации и резких политических, социальных и культурных перемен, и китайский язык начал постепенно сдавать свои позиции. Корея, налаживая, порой не по собственной воле, экономические и культурные связи с мировыми капиталистическими державами, сворачивала с феодального на капиталистический путь развития, ориентируясь на усилившуюся Японию, которая теснила в регионе Китай. В конце XIX века в Корее развернулось просветительское движение, во главе которого стояла молодая корейская интеллигенция, выступавшая в поддержку родного языка. Наконец, в результате реформ 1894 года Корея, не без участия Японии, вышла из–под контроля Китая, и использование китайского языка в качестве государственного было упразднено — с этого момента начинается история современной корейской литературы. Популяризации национальной письменности немало способствовали появившиеся в то время газеты и журналы. В них публиковались на корейском языке увлекательные романы с продолжением, заставлявшие читателей покупать новые номера. Поэзия стала гораздо более разнообразной как по форме, так и по содержанию. В стране наблюдался невероятный подъем, с одной стороны, патриотизма, а с другой — интереса к иной, западной, культуре.

Но Корея недолго наслаждалась пусть даже формальной независимостью. В 1910 году страна была аннексирована Японской империей. Молодые авторы, многие из которых получали высшее образование в Японии, спешно осваивали художественные приемы, выработанные западной литературой за предшествовавший век, испытывая их на национальном материале. В своих произведениях они стремились, опираясь на новые ценности, отразить как проблемы, связанные с переходом страны от феодализма к капитализму, так и проблемы колониальной действительности. После социалистической революции в России в Корее стала активно развиваться пролетарская литература, которая призывала к борьбе с эксплуататорами, в первую очередь японскими, что весьма импонировало читателям. Но в результате преследования со стороны японских властей и ужесточения цензуры многие пролетарские писатели ушли с литературной арены, а другие стали отказываться от злободневных тем. Одним из тех, кто откровенно и с юмором писал в те годы о положении дел в стране, был Чхэ Мансик. Отрывок из его романа “В эпоху великого спокойствия” представлен в рубрике “Из классики XX века”. Преподавание в корейских школах стало со временем вестись на японском языке, и именно художественная литература в трудные колониальные времена помогла корейцам сохранить национальный язык и культурную идентичность.

К сожалению, результатом долгожданного освобождения Кореи в 1945 году, после поражения Японии во Второй мировой войне, оказалось разделение страны по 38-й параллели. Политическое противостояние Севера и Юга очень скоро переросло в братоубийственную войну с участием войск из разных стран, в первую очередь США и Китая. Разделение нации и война были и остаются важнейшими темами современной южнокорейской литературы: война как трагедия, в которой виноваты все и пострадали все, и северяне, и южане. Именно такое видение позволило, например, южнокорейскому писателю Ким Ёнсу написать свой рассказ от имени китайского добровольца, воевавшего на стороне северян. Трудное восстановление страны после войны, диктаторское правление, стремительная индустриализация, настойчивая борьба корейского народа за демократические реформы, увенчавшаяся в итоге успехом, — все эти факты истории страны находят отражение в прозе современных южнокорейских писателей, равно как и универсальные темы неподлинности бытия или одиночества человека среди людей в постсовременном мире. Южная Корея (Республика Корея) давно уже является частью мирового экономического пространства, и в России, наверное, не осталось дома, где не было бы бытовой техники и электроники корейского производства. Постоянно растет число фанатов корейского кинематографа и поп-музыки. Литературе же Южной Кореи еще только предстоит стать в России популярной. Будучи вовлеченной в мировой культурный процесс и воплощая самые современные литературные тенденции, она, тем не менее, сохраняет самобытность, опираясь на традиции. В этом номере читатель может прочесть и повесть Ан Тохёна в жанре аллегории, столь популярном в Корее в эпоху Чосон, и рассказ одного из самых интеллектуальных авторов Южной Кореи, тонкого психолога Ли Мунёля, где, как в средневековом романе-сне, фантазии неотличимы от реальности, и понять, о чем на самом деле идет речь, расшифровать многочисленные метафоры можно, лишь прочитав последний абзац. Хороша и южнокорейская проза женщин-писательниц — жизненная, глубокая и драматичная. В этот номер вошли рассказы известных писательниц О Чонхи и Ким Эран. Не должна оставить читателей равнодушными и корейская поэзия, которая традиционно является скорее философической, нежели лирической.

Напоследок хотелось бы сказать, что образованные корейцы хорошо знают классическую русскую литературу, любят и понимают ее, что подтверждает эссе знаменитого критика и исследователя корейской литературы Ким Юнсика. Надеемся, этот номер поможет российским читателям составить некоторое представление о корейской литературе, а возможно, и полюбить ее.

Квон Ёнмин, критик, почетный профессор Сеульского университета

Мария Солдатова, доцент Московского государственного лингвистического университета, составитель номера

Со Чончжу, Ким Сынхи, Чон Хосын

Стихи

Со Чончжу

У хризантемы

Чтоб расцвела сегодня хризантема -

Еще с весны, — не для того ли

Пела с плачем совка?

Чтоб расцвела сегодня хризантема,

Не для того ли

Гром гремел из тучи?

Цветок, подобен ты моей сестрице -

Грудь скована печалью неизбывной,

Окольными путями юности

Она пришла и в зеркало глядится.

Чтоб лепестками желтыми сегодня ты цвела,

Вчера не для того ли появился первый иней,

И ночью нынешней не потому ли так долго я не мог

уснуть?


На качелях. Песня Чхунхян[1]

Хяндан[2], а ну раскачивай качели!

Как будто в море синее

Ты отправляешь лодку,

Сильней, Хяндан!

Как будто от трепещущей понуро ивы,

И от приникших, словно перед бурей, трав,

От мотыльков и ярко-желтых иволг,

Ввысь направляешь ты меня, качай сильней, Хяндан!

И в небо, где нет рифов, нет и островов,

Ты ввысь меня направь, раскачивай качели.

К тем облакам с их переливами оттенков, ты ввысь

меня направь, сильней качай,

И душу, что томится в ожиданьи, ты ввысь направь,

сильней, Хяндан, сильней!

Но все же так, как к западу стремится месяц,

Я в небо устремиться не смогу.

Как ветер, что вздымает в море волны,

Сильней качай меня, Хяндан,

Сильней!

Иссиня-ослепительные дни

В иссиня-ослепительные дни

Давайте тосковать о тех, по ком скучаем.

Но здесь, куда ни глянь, повсюду — осени цветы,

Устав от зелени, раскрасились осенней гаммой.

А как же быть, что делать в снегопад?

И как же быть, когда весна наступит?

Когда, быть может, я умру, а ты продолжишь жить,

Когда, быть может, ты умрешь, а я останусь?

В иссиня-ослепительные дни

Давайте тосковать о тех, по ком скучаем.

Невеста

Пред наступленьем первой брачной ночи еще сидела рядом с женихом невеста, устало распустив прическу, одета в кофту синюю и юбку алую, как вдруг, нужду испытывая малую, жених вскочил и поспешил на двор, да зацепился за дверной крючок полой одежды. Решил жених поспешно, не подумав: видать, моя невеста похотлива, что утерпеть она не может и тянет за полу к себе. Не обернувшись, выбежал жених, и думал он, нужду справляя, что, мол, невеста, как оторванный лоскут, на что она теперь годится? И так решив, он не вернулся в дом.

Прошло тому почти полвека, и оказался он проездом в тех краях. И вспомнил, и решил проведать, прошел он в комнату невесты, посмотрел — а та все так же, как той самой ночью, еще сидит с распущенной прической, одета в кофту синюю и юбку алую. Почувствовал неловкость перед ней, и осторожно он ее плеча коснулся, и тут рассыпалась она и обратилась прахом. Был синим и был алым этот прах.

Ким Сынхи[3]

Жизнь в сердцевине яйца 2

Откроешь холодильник — там рядком

Лежат покорно яйца,

Белы, и аккуратны, и чисты.

И думается мне, что даже голод

Мне не позволит съесть их ненароком.

На пригородном поезде бесцельно я каталась как-то,

И вот, у сельской школы бедная торговка продавала

Десятки и десятки желтеньких цыплят.

И все они в картонном коробе

Так неустанно копошились,

Комочки желтенькие.

(Да, сердцевина жизни столь тепла!)

“Жить — счастье!” — эту мысль являл их образ

И у меня, так часто повторявшей, что “несчастье -

жить”,

Слезами он застлал глаза.

Не потому ли, что тогда рвалась на волю я из

скорлупы?

Ах, как же грустно

В безденежье искать нам средства на леченье

Разбитого параличом отца!

И так же, как и мы, белок с желтком,

Ведут ли диспут об отчаяньи?

В любое время года холодильник

Откроешь потихоньку, а оттуда

Как будто бы яиц холодных раздается

Шепот:

“Мам, обними меня”! Но в теплые объятья

Наседки-мамы так и не попали эти яйца.

И дешево распродавали их.

Подобно им, и у меня, оставшейся без документов,

Надежда постепенно ослабела,

Но и отчаянье зато как будто бы смиренней стало.

Сеульская хандра 1

Шопену тяжело от бытности Шопеном, и потому он

голову склоняет.

Жорж Санд же тяжело от бытности Жорж Санд,

Вот потому она и голову склоняет.

Больному тяжело от бытности больным,

А вору — бытность воровская тяжела,

Рабочему — от бытности рабочей тяжко,

Врачу — от бытности врачом, и потому они и голову

склоняют.

Отцу — от бытности отцовской тяжело,

От материнской — матери,

А дочери — быть дочерью непросто, вот потому они

и головы склоняют.

Подсолнуху — подсолнухом быть тяжело,

И традесканции собою быть непросто,

Ромашке — быть ромашкой,

И астрагалу тяжело быть астрагалом,

А канне — бытность канной тяжела, вот потому они и

голову склоняют.

О, как же тяжко!

Как тяжко жить под именем своим!

Свое прошенье посылаю я и свету лунному, и

солнечному свету.

И мне не по душе -

Перед своей душой склоняя голову, идти по жизни.

Чон Хосын[4]

Песнь расставания

Уходишь ты…

Но если ты со мной еще побудешь,

То после твоего ухода мне

Любить тебя еще не будет поздно.

Туда, куда уходишь ты,

Пусть первым я уйду…

Пошлю зари вечерней переливы

На удаляющийся образ.

И запахну полы одежды, и во тьме,

Когда погаснет свет в домах вокруг,

Я поднимусь и буду петь тебе,

И превращусь в сияющие звезды.

Уходишь ты…

Но если ты со мной еще побудешь,

То после твоего ухода мне

Любить тебя еще не будет поздно.

Нарциссу

Не плачь!

Ты — человек, и ты подвержен одиночеству.

Жизнь означает муки одиночества.

Когда не позвонили, ты звонка не жди.

Идет ли снег — дорогой снежной ты иди,

Идет ли дождь — в дождя потоках ты иди.

А в камышах бекас сидит и, притаившись, за тобой

следит.

И даже Бог порой роняет слезы от одиночества.

И птицы на ветвях сидят — от одиночества,

И ты на берегу сидишь — от одиночества.

И тени гор спускаются под вечер в деревни к

людям — все от одиночества.

И колокол протяжно льет тоскливый звон — от

одиночества…

Люди, которых я люблю

Я не люблю людей, которые не имеют тени.

Я не люблю людей, которые не любят тени.

Но я люблю людей, что сами стали дерева сенью.

Свет солнца ослепительно ярок — благодаря тени.

И не бывает мир еще прекрасней, чем тогда,

Когда ты под раскидистою сенью

Стоишь и наблюдаешь проблески лучей в листвы

движеньи.

Я не люблю людей, которые не источают слезы,

Я не люблю людей, которые не любят слезы,

И радость — радость не вполне, когда она без слез,

Бывает ли когда-нибудь любовь без слез?

И образ человека, сидящего под дерева сенью,

Слезу другому оттирая, -

Собой являет красоты неброской воплощенье… #

[1] Чхунхян — героиня традиционного корейского сюжета. Когда она качалась на качелях, ее увидел молодой человек, с которым Чхунхян впоследствии связала свою судьбу. (Здесь и далее — прим. перев.)

[2] Хяндан — имя служанки Чхунхян.

[3] © Kim Seung-hee, 1989, 2012

[4] © Chung Ho-sung. 2003, 2015

# © Анастасия Гурьева. Перевод, 2016

© Seo Jeong-ju, 1946, 1955, 1975

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.

Автор