16 августа 2025

Ge-stell

Итак, начну с примера. Такого, который способен заранее сообщить о лаку-лабартовской манере и маневре, руке и ритме его хирургии — во вступлении я не могу сделать большего. Принимая все риски и ограничения и желая прежде всего, чтобы читали самого Лаку-Лабарта, я ограничусь тремя примерами, следуя каждый раз лишь одной нити: desistance. Каждый из примеров будет означен чужим словом (Gestell, мимесис, ритмос), и прежде всего чужим в языке, которому оно, казалось бы, принадлежит. Оно будет соответствовать безумию перевода, равно как и традиции: обсессия и разлад [schiz], осада и цезура, двойной захват, фатальность и невозможность пере-присвоения, гипербология, неминуемая дезидентификация/разотождествление. Рискну ввести еще одно ограничивающее правило: вести лишь туда, где Лаку-Лабарт оттачивает мысль о desistance, тестируя на мысли одновременно наиболее чужой и наиболее близкой, а значит, наиболее сопротивляющейся: например, мысль Ницше, Хайдеггера, Фрейда или Лакана.

Отстраиваясь от антропологического пафоса и так называемых позитивных знаний, Лаку-Лабарт всегда признавал за безумием достоинство главного вопроса для мысли. Без «демагогии» и без «психагогии»⁸. Прежде чем спросить, должно ли сумасшествие быть исключено или обуздано, — то есть приручено — философией, следует попытаться помыслить одержимость безумием: то есть найти некий способ, каким философия регулярно преследуема, обитаема безумием. Существует одомашненность «философского безумия». Так «Типография», в начале и в конце, открывается этой расположенностью философии к безумию. Примеры (то всего лишь примеры): Руссо («…и вот так мы сходим с ума» из Предисловия к «Новой Элоизе»), Ницше («Значение безумия в истории морали» из «Утренней зари»), но также Кант, Конт и Гегель. Среди всех путей этих необычайных и плодовитых анализов следует выделить нить, связующую безумие с новым «вопросом о субъекте». Подхватывая, даже взаимствуя это название, Лаку-Лабарт заново запускает его беспрецедентным образом. Он занимается этим вот уже почти пятнадцать лет⁹, с осмотрительностью, прямолинейностью и терпением, в своего рода одиночестве, не поддаваясь этому «возврату к субъекту» — который практикуют в последнее время парижские беседы и который (это в лучшем случае, наименее догматичном и наиболее утонченном случае) некоторые надеются вычитать в самых последних работах Фуко.¹⁰ В остатке, в каждом имеющемся случае, строгое прочтение и эффективное прохождение по хайдеггеровским текстам о субъекте субъектности было аккуратно опущено. Лаку-Лабарт делает нечто совершенно иное. Он не предлагает восстановить, реабилитировать или переустановить «субъект». Напротив, он предлагает скорее осмыслить его desistance, одновременно принимая во внимание и деконструкцию хайдеггеровского типа, и то, о чем Хайдеггер хранил молчание.

Какое «молчание»? Это слово появляется по меньшей мере дважды. Обозначенное им не лишено связи с неотвратимым. Даже если он «ничего никогда не избегает», Хайдеггер хранит молчание о чем-то в Darstellung, что не поддается легкому приручению, упорядочиванию, классификации в большом семействе Ge-stell (bestellen, vorstellen, herstellen, nachstellen). Darstellung вдыхает в него беспорядок, на который Хайдеггер не обращает внимания или, как где-то было сказано, делает вид, что не обращает внимания. «Молчание» Хайдеггера насчёт субъекта Darstellung можно расшифровать двояко: либо он пренебрегает принадлежностью Darstellung к Ge-stell, — а значит, и всем тем, что обязало бы его принять это во внимание, напоминает Лаку-Лабарт; либо он вписывает Darstellung в однородный ряд слов и тем самым редуцирует его к тому, чтобы быть лишь одним режимом среди других. В обведении онто-типологии «эллипс» Хайдеггера (это слово появляется дважды — с. 56, 59) сохраняет сцепление, с одной стороны, отношения между трудом и болью (речь о Юнгере: «Рабочий», «Через Линию») — и, с другой стороны, (ре)презентации через фигуру (gestalthafte Darstellung). И в своем «относительно эллиптичном рассмотрении отношения Юнгера к Гегелю», Хайдеггер также хранит «некое молчание»¹¹ насчет связи между метафизикой Gestalt’а, или репрезентации бытия как фигуры, — и Darstellung, а именно «литературной презентации». И то, что верно для Юнгера, было бы верно и для других «писателей», Ницше и Рильке. Эллипсис и молчание сигнализируют о «потере»¹², которая суть что-то другое, чем «пропажа слова»: всё дело в словообразовании stellen-darstellen. Задаваясь вопросом о том, «что происходит» со «(словом) Ge-stell» и его невозможным переводом, Лаку-Лабарт определяет место нового «вопроса о субъекте». Вот его «содержание» — отрывок, который я цитировал ранее из-за его «формы»:

«Я («я») не буду здесь возвращаться к тому, как Хайдеггер одним махом «вытесняет» (или сублимирует) в пользу главного предназначения немыслимого Ницше (т.е. «Ницше»), одновременно и вопрос о «поэтическом» или «фиктивном» («литературном») характере Заратустры, и вопрос об определенном рассеянии или определенном распаде ницшеанского «текста» (куда более неизбежном, чем (основополагающее) «отсутствие произведения», где организовывалась бы, в «артикуляции» нескольких фундаментальных слов, сама не-мысль), и, наконец, вопрос о «безумии» Ницше. Мне показалось возможным продемонстрировать в другом месте — но, по правде говоря, это было несколько очевидно — что эти три вопроса суть один, или, точнее, что все они вращаются вокруг единственного центрального вопроса. Вопроса, одновременно постоянно рассматриваемого и постоянно откладываемого (к тому же постоянно предлагаемого в терминах, неприемлемых для мысли, отмеченных метафизикой, и тем самым постоянно осуждаемого без «апелляции»), и который есть вопрос о субъекте. О «субъекте высказывания», скажем, или «письма» — во всяком случае, о чём-то таком, что не могло бы просто и быстро ассимилироваться или идентифицироваться с субъектом «метафизики субъектности» в какой бы то ни было форме» («Типография», р. 188-189).

«Типография», то есть то, что здесь собрано под заголовком¹³, черпает свою силу в значительной мере из впечатляющей артикуляции «единственного центрального вопроса», этого вопроса о субъекте, который Лаку-Лабарт выносит из хайдеггеровской деконструкции, — то есть из обведения онто-типологии или метафизики субъектности. Он выносит вопрос, показывая, как Хайдеггер выбирается из него сам; и главное, он возвращается к единственности, имеющей значение центра тяжести для множества других вопросов. Среди них — «определенный распад текста», ницшеанского в данном случае. О нём я спрашиваю себя (по правде говоря это лишь легкая обеспокоенность), не рискует ли в свою очередь Лаку-Лабарт редукцией. Он делает это с наилучшими оправданиями, ибо такое повторное обсуждение — лучший стратегический рычаг для деконструктивного прочтения Хайдеггера; но не без подтверждения мимоходом фундаментальной аксиомы, согласно которой не-мысль мысли всегда единична, уникальна¹⁴ и основывает определенным способом место, из которого мысль позволяет — или дает себе — мыслить. Лаку-Лабарт как будто ведет к тому, что-то, как Хайдеггер определяет не-мысль Ницше, или не-мысль вообще, подразумевает только одну-единственную не-мысль: ту, вокруг которой (и из-за которой) хайдеггеровская мысль могла бы организоваться. Но разве не повторяется это уже в отношении к Хайдеггеру, собственно то, в чем сам Лаку-Лабарт обвинил его? А именно, нет ли в предпочтении «главному предназначению не-мыслимого» Ницше для Хайдеггера, — такого же предназначения Хайдеггера для Лаку-Лабарта? Что, если хайдеггерское немыслимое (к примеру) было не единственным, но множественным? Что, если его немыслимое верило в единство или единственность немысли? Я не хочу разгонять мою обеспокоенность до критики, ведь не считаю, что этот собирающий жест возможно избежать. Это продуктивно и чисто философски необходимо. Но я продолжу задаваться вопросом, не должна ли сама «логика» desistance, которой мы продолжим следовать, привести к некоторому непреодолимому рассеянию этого «единственного центрального вопроса», вопроса о субъекте, до его некоторой де-идентификации/разотождествления, в некотором смысле, его дезинсталляции/удаления [dis-installation]. И я продолжу задаваться вопросом, не продолжит ли рассматриваемый «субъект», даже если он выходит за рамки «метафизики субъективности» или онто-типологии, размышлять или собирать в своей объединяющей силе, в уникальности своего вопроса, что-то от хайдеггеровского немыслимого. Вкратце, я буду спрашивать, нужно ли отделить два вопроса, взятых здесь вместе: о «субъекте высказывания» и «письме». Но несомненно, Лаку-Лабарт отделяет, и это то, что он называет типографией, за пределами выделенных мной искусственно здесь формулировки и стратегического момента.

Стратегия «Типографии» отличается тонкостью, которую я не осмелюсь здесь объяснить. Рискуя сильно преувеличить ее основные черты, я в первую очередь прочту в ней что-то вроде общей дестабилизации или удаления. В основном, прежде всего, потому что они удвоены. Это удвоение связано с бессущностной сущностью мимесиса; это не что-то, что существует, но оно дезистирует [desists], и в этом нет ничего негативного. Чтобы помыслить это, не нужно вставать с ног на голову в миметологии Платона, как её окончательно утвердил Хайдеггер. Не следует и реабилитировать, обвинять или спасать мимесис, определяя его как «отклонение», «нестабильность», случайное «удаление» или «упадок», постигший истину — по отношению к той алетейе, любопытным образом интерпретированной Хайдеггером в его прочтении десятой книги Государства как Unverstelltheit: установка/инсталляция, не-удаление/не-дезинсталляция, стела. Если бездонное удвоение должно мыслиться как изначальная дестабилизация истины или стелы, то нам всё же не следует поддаваться почти непреодолимому искушению обобщить мимесис, осуждённый Платоном, или реабилитировать его, придав ему благородный статус изначального мимесиса¹⁵. Грань, которую необходимо пересечь для такого искушения, кажется настолько тонкой, что никто, я бы сказал, даже Лаку-Лабарт, не может постоянно удерживать её в центре внимания. Различие можно обозначить попросту видимыми и невидимыми кавычками вокруг слова «изначальный». И когда мы хотим подчеркнуть, что для мимесиса не характерен (отставной, уволенный [destitute]) статус упадка или случайного деривата, мы рискуем сказать «вопреки» Платону, что он «изначальный», «"изначальный"», — уточнив, что качество изначальности несовместимо с мимесисом и т. д.

Следовательно, складка или глубинное удвоение, о котором зашла речь, не дестабилизирует истину, которая уже как бы то, что есть (serait déja, или esterait, как это иногда пишут во французском). Desistance — это прежде всего desistance истины. Последняя никогда не похожа на себя. Отсюда её сходство с мимесисом. Но как это: уподобляться мимесису, не будучи уже контаминированным/загрязненным им? И как мы можем мыслить эту изначальную контаминацию неотрицательно и неизначально, чтобы не позволить господствующему миметологизму диктовать наши утверждения? Истина, следовательно, никогда не похожа на себя. Она отступает, маскируется и никогда не прекращается. Лаку-Лабарт на этот раз использует рефлексивный термин se désister, самоустраняться в отказе [se désist с. 118. см. 1 ч. — Р. Н.].

Прежде чем сосредоточиться на этом результате, давайте выясним, что в лексиконе оправдывает привилегию этого слова «désister»; и прежде всего, что, связывая его с квазирадикальным родом ist или, скорее, stare, по-французски ester, вырождает его, чтобы выбить desist, desistance из ряда позиций — к которым оно, по-видимому, принадлежит (subsistence, substance, resistance, constancy, cosistency, insistence, instance, assistance, persistence, existence и т.д). В работах Лаку-Лабарта desistance не является модификацией, тем более негативной, глагола ester. De- подчеркивает конкретно следующее: не-принадлежность к роду ester. Я уже высказывал это предположение и вернусь к нему сейчас, чтобы немного усложнить вопросы касательно перевода. Следует отметить, что ester — это не просто что-то вроде корня. Это слово существует во французском языке, пусть и встречается редко. Оно обладает преимущественно юридическим значенем, как se désister, и означает «предстать перед», «явиться» в суд. Ester en jugement (явиться в суд), ester en justice (обратиться в суд), значит предстать перед правосудием в качестве истца или ответчика. Вышло так, что из-за этого семантического аспекта представления или появления, акта явления, так сказать, хайдеггеровское Wesen (обычно переводимое на английский как «essence» (сущность)) стали переводить как как ester или estanсe.¹⁶ Предположим следующее: если, вне отведенного правовым кодексом места и в том, как оно срабатывает «типографически», desistance не модифицирует estanсe, не принадлежит ему как одно из его определений, а знаменует собой разрыв, отделение или гетерогенность по отношению к estanсe или esen; если он не говорит ни об отсутствии, ни о беспорядке, ни о несущественном, ни о Abwesen [отсутствии] ни о Unwesen [не-сущности], ни даже о каком-либо Entwesen [удалении] (лишенном тривиального значения), то было бы весьма непросто перевести desistance обратно в кодекс, в проблематику или даже в вопрос о смысле — или, если угодно на «хайдеггеровском» языке, в вопрос об истине Бытия. Это не значит, что между двумя языками не может ничего пройти или произойти; переход мог бы быть положен при посредничестве другой бездны — той, о которой говорит Хайдеггер, но также другой. Не знаю, примет ли, заинтересуется ли моей гипотезой Лаку-Лабарт, — может, отвергнет целиком; может, напротив, это покажется ему самоочевидным, — ведь это он однажды написал: «Мне тяжело развидеть в хайдеггеровском «Бытии», если оно всё ещё Бытие и если это Бытие Хайдеггера, то же, что левинасовское "иное, чем Бытие" (если не его возможность)».¹⁷ Может быть. Может (и здесь берет начало то, над чем я работаю, может быть, понапрасну) из моего прочтения Лаку-Лабарта следует, что desistance названо «иное, чем бытие» (иное, чем ester). Всё еще иное, которое при этом не было бы ни «хайдеггеровским», ни «левинасовским» (вот уж атрибуты, которыми навязывается глупая экономия), и не переставало бы открывать меж двух мыслей, столь близких и столь разнородных, путь вдумчивому переводу.

Estanсe, смысл «estanсe», таким образом, оказался бы дестабилизирован в себе без появления негативности. De-sistanсe истины, прежде всего, обусловил бы все позиции и все последовательности, которые, однако, он же разрушает и разгоняет изнутри. Опять же, вопрос перевода и перехода между греческим (алетейя, переведена или интерпретирована Хайдеггером как Unverstelltheit), немецким (Ge-stell и слова, сформированные от -stellen, ресурсы которого раскрыты в главе «Стела») и латинским (sto, stare и т. д.). Нам следует надолго задержаться у этой остановки, выбор которой для нас, пишущих преимущественно на латыни, будет объяснен в примечании.¹⁸ Лаку-Лабарт не пытается (и я не буду) затушевать бездну, открывшуюся под тем, что здесь названо Witz. Бездна, зияние, хаос:

«Хайдеггер, по сути, постоянно играет на сведении вместе (если не на чистой и простой «ассимиляции») stehen и stellen, сохраняя при этом определенное различие. Это как если бы он отождествлял stal из stellein (что значит оснащать, но также, в среднем залоге, слать весть, посылать) со sta из stélè, колонна или стела (ср. istemi или, по-латыни, sto, stare), — таким образом (как это очень часто бывает у Хайдеггера), следуя скорее филологическому Witz, забаве, нежели истинному этимологизму […] хотя в похожем тексте […] Хайдеггер мимоходом замечает, что греческое слово тезис (происходящий от индоевропейского — простого — корня dhe) можно перевести на немецкий как Setzung, Stellung и Lage.»

Desistance, вероятно, порождает на свет сумасшествие или неразумие, конкретную анойю, против которой конструируется, устанавливается или стабилизируется платоновская онто-идеология, или даже интерпретация последней Хайдеггера. Но, несводимого к отрицательному модусу stance, позиции, его, безусловно, не спутать с безумием — хотя, в удвоении или дез-инсталляции всего, чем оберегаем разум, есть что-то напоминающее сумасшествие. Безумие против безумия. Двойной захват колеблется между двумя безумиями, — ибо может быть также безумие разума как защитное напряжение в поддержке [assistance], подражании, идентификации. Двойной захват между двойным захватом и его другим. Здесь, по эллиптической траектории, я перехожу к Гёльдерлину и «Цезуре спекулятивного», но мы к этому ещё вернёмся:

«[…] затем историческая схема и предполагаемая ею миметология начинают мягко, головокружительно колебаться, искажаться и углубляться бездонным образом. И если вы всё ещё считаете, что структура замещения, — которая в целом определяет миметические отношения вообще, отношения искусства к природе, — в глазах Гёльдерлина фундаментально является структурой поддержки [assistance] и защиты, что необходимо предотвратить человека от «возгорания при соприкосновении со стихией», то вы не только не поймёте, о чем для него шла речь в греческом искусстве (в конечном счёте, речь шла о «безумии» вследствие чрезмерного подражания божественному и спекуляции), но и не поймёте, почему в современности, даже притом что она в принципе переворачивает греческие отношения между искусством и природой, действительно необходимо повторить то, что является самым греческим в греках: начать греков заново. То есть вообще перестать быть греками.»¹⁹

Desistance: мимесис или его двойник. Desistance, то есть, и иными словами, то, что он удваивает и поглощает, алетейя. Немедленно новый «вопрос о субъекте» требует иного опыта истины. Иного воплощения хайдеггеровской деконструкции: такой, которая связана с игрой (мимесис играет, в нем есть люфт, он допускает к игре и вынуждает играть), с разыгыванием возвращения к истине, определяемой как гомеосис, адеквация, подобие или сходство; но также удаляемой — посредством самого возвращения — из хайдеггеровской интерпретации (точности, достоверности, очевидности), которая, в свою очередь, оказывается дестабилизирована. Она дестабилизирована не только движением дестабилизации, но и более радикальным движением desistance, выбивающим из любой связи с какой-либо возможной позицией [stance].

Нам понадобится сделать крюк и вернуться, — или точнее, пойти траекторией дополнительной петли. Как внутри, так и снаружи пути эпохальности. Такую петлю я бы назвал кольцом. Определенное кружение, как мы увидим, приобретает значение предписания: (двойные) обязательство, указ, союз.

-------------

Перевод выполнен по:

1. Lacoue-Labarthe, Phillipe. Typography: mimesis, philosophy, politics; with an introduction by Jacques Derrida; edited by Cristopher Fynsk. 308 p.
   Страницы 15 — 25
2. Derrida, Jacques. Desistance / Psyche: Inventions de l’autre