Писать стихи после Освенцима — это варварство.

Теодор Адорно

Иногда мне кажется, что я помню ее вагину лучше, чем ее лицо, которое, после стольких лет изменилось в сторону заострённой строгости, злости и усталости, а значит всего того, что я так любила рассматривать украдкой, лёжа рядом с ней — дремлющей, юной, летней и на тот момент межгалактически-недостижимой, больше нет.

Вместо улыбки, чей правый контур только начинал намечать ассиметрию, вместо римских скул и смеющейся веснусчатой кожи, теперь есть лишь гличнутые от сбоя в хранении на внешнем диске, разрезанные кислотными полосами, фотографии, которые я жалею, что вовремя не распечатала. И эти тактильно-температурные воспоминания о единственном между нам интимном контакте в январе 20ХХ, когда недостижимость имела иную форму и манила ожиданием одновременного оргазма — мне казалось, я вот-вот нащупаю ее, доберусь внутри этой тёплой кэрролловской норы, куда так быстро и щедро вошли мои пальцы, до чего-то, в чем причина и суть сумасшествия в моей голове, накрывавшего плотным всплеском каждый раз при виде такой настоящей, непритворной ее.

Рыжие и чудом различимые в брикетной темноте крохотной квартиры на окраине Киева, волосы на ее лобке, ощущались колючими, словно части чего-то неживого: как тонкий, но плотно-охранный забор, броня между требующим постоянной настороженности миром и пульсирующим настоящим, тёплым, желанным и желающим интимным, которое открывалось только самым терпеливым — мне. Я и правда долго ждала этого погружения, этого не поддающегося никаким прилагательным вкуса, этого резкого ритмичного контакта, который по напору был больше похож на секс с мужчиной, чем с женщиной. Я ждала этого с тех времен, когда никто из нас не знал, что мы способны его ждать, способны его хотеть и иметь — с тех дней, когда мы обе были уверены, что между нами возможна лишь литература, стремительно нагревающееся от июльской жары "Инкерман", лишь всякие танцы и шутки. С тех времён, когда взглядов и физического присутствия в геометрии одной постели было достаточно. А плавящиеся от вина и выразительного чтения на свежем воздухе, наши тела, за нехваткой знаний о самих себе, и не требовали ничего большего. Лето погружало нас в негу и ночь, ее глаза цвета полдня над Хортицей медленно закрывалась; история, которую она все ещё упорно пыталась рассказать, спотыкалась и слогами-камушками срывалась в сонное молчание, пока я, как всегда необъяснимо более трезвая, продолжала бесстыдно рассматривать ее лицо, волосы, потные плечи и руки с неуместно некрасивыми — тоже, как у мужчин, как мне тогда подумалось — пальцами, продолжала запоминать этот момент невыносимо реальной близости двух неповторимых нас.

Так много всего с тех пор изменится.

Ее город будет разрушен войной, часть ее страны — захвачена одержимыми соседями, лишенными любой морали и человечности, бросабщими бомбы на жилые дома и расстреливающими пленных. В эмоциональном порыве она напишет мне строки, после которых я пойму, что теперь между нам — пропасть, которую скорее всего ничем и никогда не заполнить. В этой пропасти окажутся язык, на которым мы шутили и шептали друг другу что-то абсолютно теперь неважное, наши беззаботные лета, наши приплясывающие на перроне зимы, наши письма и тексты, наше прошлое, о котором теперь станет странно говорить — потому что когда идёт война, о чем угодно кроме войны будет говорить странно, — наши планы и наши мечты.

Будет казаться, что не было никогда ничего этого: ни лета в невинной близости наших тел, ни зимы в ее киевской студии, ни моих пальцев в ее вагине в наивных поисках причины и сути. Я пойму, что образ ее лица и улыбки, еще не обрамлённой двумя четкими морщинами строгости, злости и усталости, постепенно станет выветриваться из моей памяти. И единственное, что пока будет со мной — это тактильно-температурное ощущение кэрролловской норы, так жадно впустившей меня в свой мир, где нет, никогда не было и не будет ни времени, ни языков, ни молчания, ни прощения, ни прощания.

Берлин,

2026