1. Чтобы жить, нужно сжечь чьи-то письма

(6 стихотворений Норико Минесавы, переведённых очень непрофессионально)

/Яблоко/

Едва приоткрыв свой глаз, мучаясь от жажды, я ловлю неуловимость намёка. Не невесомость и текучесть, а тяжёлый мёд, заглатывающийся всё глубже, густой сочный аромат. Тот, кто странствует, догадывается: прошлой ночью, как только вернулся с прогулки, он поставил яблоко на тумбочку и заснул. При свете лампы он приближает его к себе — и оно ложится в ладонь с упрямой тяжестью, ловко загибая ее в округлость. Можно прямо сейчас положить эту тяжесть в рот, но ленивая твёрдость и шелестящий блеск кожуры, словно зачем-то вылепленной летним солнцем, приказывают учиться любоваться, как умеет лишь сама красота… и это ещё до того, как побывать во мне.

Если бы можно было жить, собирая в корзинку ровно такое количество этих прозрачных шариков со временем, сколько как раз захочется съесть за раз, путешествую от утреннего рынка к утреннему рынку… если бы можно было использовать свои пальцы только для того, чтобы ещё больше изгибать это дыхание только сорванной кривой, а русло ладони до краёв наполнять прохладной водой и лучами, просящимися наружу листвы — тогда бы хватило покушать на целый день.!

Однажды он желал именно так.

Однако, в отличие от зеркальной поверхности юности, внутренность яблока всегда крайне утомима. Стоит лишь коснуться воздуха — белая мякоть быстро меняет цвет, одним махом опадая в непоправимую рану увядания. Бывает и так, что лишний мёд не успевает превратиться во фруктозу к моменту полной зрелости и начинает вытекать по всему телу, и такая незрелая избыточность порождает лишь яростное гниение.

Путник, бесконечно странствующий, бесконечно собирающийся домой, думает примерно так: мне не нужна тупорылая блестяшка, отталкивающая ветер, мне нужна вот эта хрустящая хрупкость, только она умеет пережить любое уничтожение. То остаточное от людей и городов, что мелькает за окном поезда, можно завернуть в себя разве что слабостью переходящей мякоти.

Пока он держит его вот так, насыщенный аромат внутри уже капает в ночь, а вокруг перезревшей сердцевины, перемазанной мёдом, всё вот-вот растворится. Мне было бы так запросто надкусить его с тем самым хрустом пробуждения, пока кожура блестит, и потихоньку загрызть целиком.

Но он, оставаясь слегка жаждущим, продолжает держать её в руке.

Красоту безупречного умирания, что навсегда успеет на рассвет.

/Фейерверк/

мы пошли смотреть фейерверк

мы стояли на грязном размокшем холме

там, где даже трава не растёт

мама, маленький брат и я

рисуя одну нежную линию

искры падали на волосы

волосы отдавались баловству

мы забыли даже посмеяться

каждый из нас

стал совершенно одиноким

и при этом изо всех сил будто в последний раз

каждый вглядывался в форму огня

"тама-я! тама-я!"

с той улицы, где переругиваются торгаши

с той набережной, где пот толпы пускает пар

невыносимые радостные вопли

искрились словно свет от плёночного проектора

пока бесконечные огненные искры с неба

прицелившись ровно в воронку голосов

всё падали без конца

эта яркость, неотличимая от слёз

так похожа на…

мамин ржавый велосипед

я сижу у неё за спиной

мы заворачиваем из нашего переулка

на наш проспект и тут

мою любимую жёлтую шляпу

засосал мутный жуткий ров

…на ту самую жёлтую шляпу

мама тогда

словно выбрасывая из груди своё бедное сердце

широко расправила руку в свет

как бы подавая знак

а теперь поворот

мама научила меня этому знаку

и подражая маме

я впервые вытянула руку так сильно

что она онемела

и тогда

моя любимая жёлтая шляпа

вместо моего сердца

вылетела в ночь

мама и маленький брат

изо всех сил будто в последний раз

вглядываются в распускание огромных цветов

что же касается меня

то в самую глубину искры

в совершенном одиночестве

так тихо как только могу

я протягиваю руку

/Школьный двор/

когда все сидят в классе

я смотрела на школьный двор

если прислушаться, то по горизонту стучит паровозный гудок

ещё кажется бродячая собака выбегает за ливнем

и ребёнок всегда рановато уходит домой

на глубине примерно с царапину

без всякой надежды на близость

мои самые

маленькие моргания

были как снег, который так и не выпал

когда я возвращалась домой

от них ничего не осталось

видел/не видел

так неотличимы друг от друга

и всё же

на следующий день как всегда

после каждого звонка

я смотрела на школьный двор

в те времена

я ещё совсем не знала

как называть людей и ветер и облака

кроме как ослепительностью

и как закрывать глаза

/Сезон дождей/

каждый раз прикладывая ухо…

вот он лёгкий шум волны сезона дождей

внутри маленького флакона из-под пасмурного неба

подаренного ребёнком, которого больше нет —

лодочка из разбитого грецкого ореха

плавучий мост из белого клевера

полупрозрачные вёсла из крыльев стрекозы

все эти игрушки

подплывают к берегу

моего детского обитания

к моей грудной клетке

если прислушаться повнимательнее…

журавлики из салфеток

словно укутанные малыши

прикасаются к мочкам ушей

их белоснежное топтание

при перепрыгивании линии прибоя

превращается невзначай

в новое имя звука дождя

фиалка, лядвенец, клевер, амория, звездчатка, ясколка…

всегда одна возвращаясь домой

чтобы не раниться об отсутствие руки

которую можно держать

я первым делом запомнила все цветы

которые можно сорвать

дети заброшенной школы, давно поросшей шиповником

мальчик на костылях

мальчик так и уснувший в тени дерева

и я сама —

все ли сумели выйти из того тёмного сада

все незаметно так и не стали взрослыми

и тот самый, которого никто не замечал

лишь однажды проводил меня перед самым переводом

и срывая звёздчатые цветы, он подарил мне

маленький флакон из-под пасмурного неба

и там на дне погоды, собранные мягкими ноготками —

лодочка из вишнёвой ракушки

радужный мостик из гвоздики

прозрачное весло из крыла последней цикады лета

эти игрушки тоже подплывают

к берегу моих лёгких

в которых всегда детство

всегда сезон дождей

фиалка, лядвенец, клевер, амория, звездчатка, ясколка…

если снова приложить ухо к волне сезона дождей

где словно журавлики из салфеток, уснувшие вперемешку

так и поживает детство, я чувствую, что страшно захочу

ловко усесться в лодочку из вишнёвой косточки или грецкого ореха

и поплыть…

да, я чувствую

как исчез мальчик на костылях

и мальчик, так и уснувший в тени дерева, исчез

и даже тот, которого никто не замечал, кажется исчез

и только так

в круге тернистого сада

маленький костёр

и сегодня зажжён

/Шиповник/

В носовой платок моего дяди, умершего молодым, был завёрнут камень граната. В средней школе на моих вечно раскрасневшихся пальцах этот гранат в серебряной оправе мерцал так будто слабо вздыхала русалка, потерявшая голос. Вероятно это был знак обещания — вечного и мимолётного — которым дядя обменялся то ли с шиповником, то ли с обладателем снежного пальца. Внутри теплом мутнеющего камня продолжает молчаливо гореть глухая зимняя тропинка, у которой выросли мама и дядя, туда же, я вижу отчётливо, погружены тени маленькой деревни, которую я тысячу раз навещала в детстве. Я вижу ночь зимнего праздника, который бывает раз в году. От окраины деревни тянется каменная стена к центральной площади, по пути щедро развешены пустые консервные банки с керосином. От каждого дома в эти банки протянуты белые одежды умерших. Вечером зажигаются спички. Длящиеся всего одну ночь огоньки мелко дрожат каждый раз, как подует северный ветер. И вся эта красная дрожь становится беззвучным пением невидимых людей, которое согревает глаза прохожих, будто мягко с чем-то смирившихся. Прижимаясь друг к дружке щеками, горя, как три звезды Ориона, огоньки продолжали мерцать до самого рассвета. Дядя всегда так долго прохаживался вдоль вереницы этих банок, словно желая поскорее растерять в случайном огне какую-то часть своего тела. Когда он подходил к стене очередного дома, то всегда упорно держал руку над каждым тонким кружевом пламени. А затем заворачивал в платок яркую красную ягоду, внезапно упавшую с лозы на стене прямо на его замёрзшие пальцы ног. Теперь, если я тайком загляну одинокой ночью в это остывшее, никому не принадлежащее кольцо, тёмный блеск граната тут же начнёт затекать в глубину воспоминания об опустевшей деревне. Я различаю тропинку, освещённую теплом умерших людей, она рисует фосфоресцирующую спираль и уводит меня всё глубже и глубже в камень. И, словно нарочно заставляя заблудиться прямо посередине пути, со стены одного из домов без конца падают красные ягоды, так похожие на первый крик новорождённого, и исчезающие к утру. А внутри пустых банок, вобравших в себя саму лёгкость всех этих плодов, — белый оборвыш рубашки с коротким рукавом, которую дядя всегда носил, когда встречался с человеком по ту сторону стены. Словно лепестки шиповника, которые не умеют увядать, он, снова обнимающий вот-вот соскальзывающие красные ягоды, улыбается и дрожит.

/Молитва/

бывает, падает свет

чего я вовсе не ждал

навещая больного

вдруг замечаю за окном

как на веревке висит бельё

подхожу, стараясь не шуметь

к выцветшей простыне

касаюсь взглядом волокон

что наверняка жёстче, чем кажутся

между одним касанием и другим

слышу стук товарного поезда

что идёт по весьма отдалённому мосту

грузовая коробочка с я

где-то внутри меня

всегда так тяжела

то ли слишком легка

когда наливаю воду, чтобы проснуться

когда завязываю шнурки

всегда замеряю себя словами

с помощью наставления или утешения

но на границе той влажности

что люди не думая называют душой

слова слишком трутся, всплывают и тонут

лёгкие ли, горло ли тому виной

но бывает особенно на закате

вдруг узкая дорожка голоса

разливается молчанием

интересно, бывает ли такое с другими?

к туповатой и ворсистой

форме чужого позвоночника

к простыне на той стороне окна

я решительно заворачиваю себя

игла, ещё не знающая тяжести

всегда колышется в сторону света

словно впервые удивившись

как тогда в городе за океаном

я без колебаний

одно за другим

клал на рыночные весы

продажные грязные фрукты

внезапно, потеряв равновесие

открываю глаза и вижу окно

только догадавшись, что свет

заливающий всё окно

и был той самой молитвой

исходящей от дыхания человека

что лежал позади меня

2. Для нас взрослые ничем не отличаются от мёртвых

(8 стихотворений Тахи Саихате, переведённых совсем уж неприлично)

/Отчаяние/

Давайте оставим на роботов все правильные дела. Мы же просто, не слушая доводов, обливаясь эмоциями, хаотично кричим, жалуемся, а когда устаём реветь — засыпаем в хлам. Каждый день при каждом вздохе все зелёные вещи снова слегка отрастают. Почему-то возникает ощущение, что я плююсь горами, и меня слегка тошнит. Ливень, разрывы облаков, серое небо — всё это на мгновенье проходит сквозь меня и уходит дальше. Разве может небо, которое вечно куда-то течёт, приостановиться ради меня? Лета сменяют зимы и я, чтобы не отставать от прозрачности, сменяю длинные рукава на короткие, модной одеждой компенсируя горечь от того, что не умею сменить шерсть.

Город — это образование людей, выпавших в осадок. Как в озере мёртвая гниющая рыба и водоросли есть лишь осадок, превращающийся на дне в новорождённую землю. Из гниения рождается жизнь, однако такая жизнь для меня пока несъедобна. Сколько мне осталось ждать, миллиарды лет или какие-то 0.2 секунды? Я превращаюсь в цилиндр бетона на углу родной улицы, а со временем меня заливают в пол счастливой семьи из четырёх человек. Я не могу больше ждать! Вот оно моё предназначение, я родилась в этот мир, чтобы стать половицей!

Ещё напоследок добавлю: влюбиться без причины это так — романтично, а следовательно, внезапно возненавидеть — супер поэтично. Я допускала, что не умею любить, но быть не в силах сказать близкому: "Сдохни!" — это реально провал. Я так мечтаю ненавидеть! Я готова на любые отговорки, мол, человек, не умеющий ненавидеть, это конченный человек… Мечты разбиты короче, но реки и горы всё еще существуют. Поэтому я бегу поскорее стать горами и реками. Конечно же, для начала, хорошенько обратившись к людям, которые отчаянно вечно ищут счастья: "Эй, пошляки!" — и тут-то стать самыми банальными реками и горами.

/Жемчужина/

есть ли в твоей жизни хоть миг, который ты обожаешь?

этот миг и есть твоё подлинное завещание и воля

родные, возлюбленные, друзья, всё это конечно замечательно

но если насрать на них, то бутылка шампуня, которой ты дорожишь

и дерево гинкго, такое огромное, что не помещается в окно

они закутывают твою только-только погибшую душу

и захлопывают навсегда — точно створки моллюска

вот так начинается вечность

вместе с теми вещами, которые ты, словно моргая

любил каждый день лишь миг

/Синдзюку, восточный выход/

"Я вас, чуваки, не знаю, но и не могу сказать, что ненавижу". Пончик, скушанный на улицах Синдзюку, в любое время дня так вкусен, что кружится голова. Время, в общем-то, равно жизни. То, что ешь, то, что видишь, то, что делаешь, то, что слышишь — всё это в конечном счёте отдаётся мне в обмен на мою жизнь. Говорить: "У меня нет того, у меня нет сего, я никого не люблю и оттого несчастен…" — всё это чистое хвастовство и ложь. Нет ничего вкуснее ничегонеделанья, точнее, ничего не делать — это и есть вкус самой жизни.

Фрэнни и Зуи. Персонажи, персонажи… В любом случае хуета. Существа, которые и не живые и не мёртвые. Да, смотреть на реальность так. и всё, что ты видишь, — бумажные клочки. Их можно сколько угодно растоптать и ничего не изменится. Ты тоже. Он тоже. Этот парень тоже. Обыкновенный клочок бумаги. Потопчись и забудь.

Пожалуйста, сделай так ради меня, хорошо? Разорви бумажные клочки и оставь только меня, пускай в твоих глазах буду просто я. Я живу не для того, чтобы убивать чьё-то время, не для любви и не для ссор. Какой смысл жить, если ты прямо сейчас не делаешь ничего? Неон, зазывалы, толпа и срачь. Этот людской поток — и я внутри него — текут не для того, чтобы ты был одинок.

/Автострада/

когда найдётся тот, кто полюбит тебя

именно за ту самую страшную часть тебя

он станет твоим хозяином

человеческое сердце так легко умеет купиться

так легко стать чьим-то питомцем, поверить в люблю

и особенно тут же встретить ничтожную смерть

окно такси в этот час словно игральными картами

нарезает в ошмётки городской пейзаж

огоньки родного ночного города, один за другим

отслаиваются от моей кожи

/Безумец всегда рядом со святым/

[…] Рядом со святым всегда есть безумец. "Я люблю тебя также, как люблю всех людей на свете!" — какая ничтожная любовь… В тот миг, когда ты соберёшься убить ею семь миллиардов человек, я хочу умереть первой.

/Лето/

Я о тебе ничего не знаю — это насилие. Я бью тебя этим. Откуда ты идёшь и куда ты идёшь — я не знаю и не желаю знать. Это насилие. Я избиваю тебя этим. Мне нет до тебя дела, я не знаю твоего имени, я не знаю, как ты выглядишь — и это насилие. Я убиваю тебя этим. Я не знаю, жив ты или мёртв. Я убиваю тебя навсегда.

Когда произношу вслух "я люблю тебя" — во рту тут же привкус крови. В слове "любовь" поднакопились все определения любви, которые кто-то выдумывал всю человеческую историю, и от него за версту разит кровью. Если взять это слово на язык, поперекатывать, то кажется, что меня просто вырвет кровью. Погружённая в это море крови, в так называемую историю, на самом его дне, я отказываюсь дышать. Слова любви, которые вы говорите друг другу, совершенно точно вас убивают. Я вслушиваюсь в треск этого убийства. Ведь это насилие. Издевается над тобой. Жив ты или мёртв — насрать. Мне не нужно этого знать. От самого первого и до самого последнего дня — ты для меня труп.

/Цветы и высокая температура/

Внутри меня нет ни капли холодной воды. Этим стоит гордиться — это значит, что я жива.

В самый разгар лета я постигаю своё тело типа как живое. Живое, которое угасает, как наслаждение. Овощи и рыба, брошенные в кипяток, приобретают куда более яркие цвета, чем при жизни. То, что не способно стать красивее после смерти, человек, наверное, не в силах переварить.

Ночь. Время года кристально. Мне уже нечего сказать. Но я хочу, чтобы ты сказал: "И так сойдёт". Пока я прячу лицо в букете цветов, мне так хочется дать имя кому-то, кроме себя. Я перестану жить: беременность, роды, продолжение рода. Если хочешь, чтобы что-то родилось, попробуй смерть.

Пока ты не закончишься, мир не продолжится.

/Воздух/

Температура мёртвых существ взрывается во все стороны, поднимается вверх и достигает облачной орбиты. В это время зонт не нужен. […]

/Милота/

[…]

Я плюнула жвачку, потерявшую вкус, и подумала о том, что сегодня несколько десятков тысяч человек выбросились из окна, — если бы я кому-нибудь в лицо заявила, что между этими двумя фактами нет никакой разницы, тогда меня, наверное, можно было назвать милой. […]

/Добро пожаловать/

[…] Прожив рано, умри подольше.

/Сад/

[…] Чтобы хорошо играть роль человека вместе с тобой, я хочу навсегда сохранить в тайне, что здесь — рай.

/Пробуждение/

Какие же слова ранят меня?

Если я скажу тебе — ты ведь станешь ещё более одиноким, не так ли?

Вода, которую достали из морозилки, становится прозрачной, словно тают кубики лета где-то внутри меня. Пыль и свет касаются кожи, я чувствую утро во всех происходящих предметах, в такие моменты я уверена совершенно, что сам факт человеческого существования, наверное, не имеет смысла. Твоя слюна — твои осколки — уплывающие верхом на волнах, уже погружаются в глубокое море, где больше никто не ноет.

"Времена года — мои возлюбленные", — бормочу я снова и снова, и мир постепенно рассматривает меня, он разворачивается ко мне, словно требуя, чтобы самоцвет уже начал преломлять свет. Между парой вечностей, верно, есть некоторые плоть и дух, которые мне предстоит отразить в самой глубине себя.

/Художественный музей/

Солнце закатывается. Где-то в далёком прошлом некое проклятие, вырезанное видеокассетой, выживает с упрямством зомби. Душа со свистом порождает одиночество, ещё более далёкое, чем смерть, и оттого очень знакомое. Мне себя не жаль. Есть ли что-то более дурацкое на свете? Жалкий человек и подыхает жалко. А время после школы — прекрасное колесо. У счастливых людей жизнь вообще-то щедра. Я охраняю в морозилке еду и вижу каждую ночь, как мою школьную экскурсию взорвали.

Моя самая страшная часть это нечто вроде озера. Рыбы, которые светятся в глубине, никогда не умирают. Если честно, это даже немного неприятно. Ведь самые драгоценные чувства слишком тяжелы и опускаются прямо на дно озера. Из-за этой стопудовой охренительности моего озера мне хочется кричать. Я так хочу выбросить одиночества и печали в канализацию.

Голубоватые листья клёна распускаются к небу и тут же опадают — словно вскрывая зимнюю ночь. Если ты не придорожное дерево — даже не пытайся светиться.

Чтобы оберегать твоё самолюбие, я научилась принимать оскорбления.

/послесловие к книге "В ночном небе только синий наивысшей плотности"/

Если бы существовал человек, которого хоть кто-нибудь хоть в чём-то понимал, такому человеку было бы незачем жить на этом свете.

Меланхолия — она, по-моему, ну просто дико мила. Самые мерзкие чувства, о которых и не поговорить, всегда накрыты праведностью и мягкотелой доброжелательностью. Такая боль она как гноящийся нарыв. А мне нравятся те чувства, которые запрещены. То, что в мире существует непозволительные чувства, — непостижимо, и мне по душе их сдержанная, терпеливая поза. Даже если препарировать их на атомы, их всё равно никто никогда не поймёт — но именно они делают человека уникальным, своим. Каждому не помешало бы получше разобраться, насколько он прекрасен.

Когда я говорю с кем-то, то всё время думаю: вот эта сейчас сказанная тобой фраза ну просто идеальное отражение твоей сущности; даже выражение лица застыло в той единственной только твоей улыбке, которую ты сам не замечаешь; ох, а то, как ты поддакиваешь… как же это необычайно. Я хочу научится чутко улавливать такие штуки, называя их, ну скажем, милыми чертами. И то же самое касается внутреннего мира: то, что этот человек разрушил, то, что так старался стереть, то, что он, кажется, уже всё-таки позабыл — все эти небрежные, равнодушные я, я, я… их всех я хочу бесконечно долго открывать и… умиляться!

Я всегда считала себя для других, ну, каким-то просто непостижимым существом, а поиск понимания у других абсурдным и жестоким насилием. Другие всегда понимают меня настолько хуже, чем вообще можно вообразить…, но именно благодаря их непониманию я — свободна. Именно благодаря их непониманию я способна существовать. И умею я видеть в других нечто, скажем, настолько милое — должно быть, по той же причине.

Я хочу писать стихи, которые сами как объектив камеры. Чтобы они показывали историю и чувства того, кого снимают, изменяя их цвета. Я так хочу. В человеке с самого начала обитают мысли, чувства, опыт, прошлое, будущее, планы, надежды и тревоги. Они все — как мелодия внутри читателя, как пейзаж перед глазами — дополняют написанные мной слова, и так рождается что-то. Вместо того, чтобы писать самой себе, я мечтаю создаться вместе с тобой например.

Я хочу, чтобы мои стихи стали крошечным поводом для другого обнаружить собственную красоту. Если тебе немного понравились мои стихи — это вовсе не благодаря силе там моего авторского голоса. Это твоя собственная, изначально присущая тебе сила. Даже если бы это были не мои стихи, а случайно увиденный тобой пейзаж, или птичья песня, или любимая песня… Если ты однажды, сам того не заметив, улыбнулся — значит внутри тебя зазвучало что-то, что позвало всё вокруг засиять.

Мир кажется таким прекрасным, потому что ты сам прекрасен.

Я хочу стать тем, кто способен это утверждать.

3. Лосось сам по себе — волна

(10 стихотворений Ягимото Мотомото, переведённых вообще-то чётко)

/Разговор, похожий на ожидание доставки дивана/

Говорят, скоро будет синий диван. "Если будет диван, разве не следует освободить для него место?" — спрашиваю я, а она спрашивает: "А что такое место?" Я отвечаю: "Ну, ты же понимаешь, люди со стульями будут ходить туда-сюда, большой длинный стул пройдёт здесь, повернётся вот так и отправится вот сюда… И угораздило же меня замутить нечто настолько удивительное. Что-то мне становится грустно…" От удивительного всегда грустно.

Но ведь удивительные вещи происходят снова и снова, ведь так? Счастливые вещи, удачные вещи, жестокие вещи, ужасающие вещи. Сколько бы удивительных вещей ни случилось, нам следует всё также с невозмутимым видом крутить педали велосипеда, стричь ногти, наносить крем для рук. Ведь так? Если грустить из-за каждой удивительной вещи, просто не выживешь. Согласен?

"Да, наверное", — говорю я. "Да, наверное, но понимаешь…" — говорю я. И замолкаю. Не умею я толком говорить ни про диваны, ни про удивительные вещи.

Звенит дверной звонок. Звенит ещё раз, будто догадываясь, что мы неспроста не отвечаем. Совсем скоро в дверь, вероятно, начнут яростно стучать.

/Призрак/

Мы так много говорили, что я задремал на диване. Это действительно большой и крепкий диван. Интересно, спит ли она когда-нибудь на нём?

Я поднялся и снял с полки томик Чехова — а там, между книгами, застряло чьё-то лицо. Оно было зажато между книгами достаточно плотно, словно резиновая маска, и оно смотрело на меня. Медленные глаза двигались ради меня. На лице заметно некоторое количество веснушек. И от него чувствовался лёгкий запах. Запах травы, запах зонтика, запах земли и воды, и, хотя я к нему не притронулся, я почувствовал ряды зубов, скрытых под его губами.

"Что это такое?" — когда я позже задал ей этот вопрос, она ответила: "Это же всё на свете", — а потом добавила: "Если ещё точнее, то это остатки всего того, что у меня когда-то было."

"Вот как", — говорю я. "Да", — отвечает она. "Ага, я понял", — говорю я. "Всё в порядке?" — спрашивает она. "Ага, всё отлично".

Она начинает разговаривать с кем-то по телефону, а я начинаю разговаривать сам с собой, медленно вращая глазами.

Помнишь ту огромную радиовышку в Мегуро? Иногда мне кажется, что она вот-вот коснётся моей головы. И каждый раз меня это жутко бесит, будто я должен сейчас же что-то сделать. Но кончик радиовышки, как ты наверное догадываешься, каждый раз…

"Что касается тебя, то твоя манера речи зачастую будто недотягивает…"

/Луна нисколько не колеблется/

Ночью я шёл по дороге и увидел толпу людей в пижамах. Они веселились, купаясь в лунном свете.

Кто же эти люди в пижамах? Сегодня что, День Пижамы?

Не знаю, День Пижамы сегодня или нет, но уверен, что все они получили какое-то разрешение гулять сегодня в пижамах. Словно они родились именно для этого. Им так и сказали: "Купайтесь в лунном свете прямо в пижамах!" Я почти уверен, что эти люди — мы сами, просто в какой-то совсем другой день.

Да, так и есть.

"Разрешение на пижаму", — сказал я. Носить пижаму, что бы ни случилось, это так круто.

И те, кому разрешено, гуляют в лунном свете. Есть же в жизни момент, когда центр тяжести всего смещается к пижаме и луне.

"Но луна удивительна…" — сказал я в восторге.

"Но луна всегда удивительна, не так ли?" — сказала ты.

/Путешествие сердца/

На днях я смотрел фильм про жену, которая очень любит своего мужа и отправляется в путешествие. Довольно необычно, правда? Жена путешествует, но всё это время думает о том, как же сильно любит своего мужа. Она всё время удивляется, зачем вообще поехала. Хотя она постоянно так думает во время путешествий. Ещё больше она думает только о муже и частенько перечитывает его старые дневники. Она думает о людях, которых он повстречал, и о том, почему у них у всех абсолютно одинаковые лица? Видимо за свою жизнь человек способен встретить лишь одно лицо. Жена продолжает путешествовать и думать о муже. В конце концов она решает, что он просто конченный придурок. И только тогда она наконец возвращается домой, и они вместе с мужем едят наггетсы из Макдака. Они съедают какое-то ну совсем неправдоподобное количество наггетсов.

Реально странный фильм, да?

Да, реально.

/Цветы/

Иногда мне хочется стать волшебником какого-нибудь сверхнизкого уровня, но таким, чтобы уметь распускать цветы хотя бы чуть-чуть. Другие волшебники сторонились бы меня, посмеивались сквозь зубы, игнорировали, материли почём зря, а я тем временем умел бы распускать цветы хотя бы немного. Еще например, я умел бы чувствовать, когда у облака болит живот, типа: "Оу, да у него живот болит!" — но сделать ничего не умел, да даже поговорить с облаком не мог, потому что у нас ещё не сложились особые отношения. Ещё я умел бы делать заострённые конусы закруглёнными, но на этом всё, только заострённые конусы и только закруглёнными. Да и использовал бы я эту способность крайне редко. И всё равно меня игнорируют некоторые цветы, да и самочувствие облака мне не всегда бывает понятно. Моя жена вдруг говорит: "А я обожаю конусы именно за то, что они заострённые".

Иногда я думаю в одиночестве: каким же волшебством на самом деле я когда-либо владел? "Наверное, единственное, на что я был хоть как-то способен, это заставить кого-нибудь кружиться от счастья", — думаю я перед сном.

И этот кто-то действительно кружился и кружился от счастья.

"Это было заклинание кружения", — думаю я перед сном и погружаюсь на самое дно.

/Очень обычно/

Кто-то очень обычно постоянно дёргает меня за щёку. Но тебя же не толкают при этом, поэтому ты как бы никуда не движешься. Только щека движется.

"Мне кажется, ты-то меня понимаешь", — говорит она и продолжает тискать за щёку.

"Будто завтрашний день нашёлся в каком-то древнем и до жути неожиданном месте. И оно очень отличается от того места, которое мы изначально искали".

Мы, наверное, очень близки. Сэндвич, который она взяла, такой твёрдый, как бетон. Интересно, она просто не умеет выбирать сэндвичи? Мне стало немного не по себе.

"Если станешь хоть чуточку прозрачным, то останется только улыбка. Давай ещё разочек!" — говорит она. Ей наверное весело, типа я Чеширский Кот. Стоило ему стать чуть прозрачнее и оставалась только улыбка.

— А теперь, а теперь сможешь разными цветами?

— Разными цветами?

— Да, разными. Как же ещё выразить свои истинные чувства?

Она вроде уходит, а потом возвращается с каким-то смузи с невероятным количеством крема и залпом лакает его. А потом предлагает мне взять такой же: "Только тебе придётся отказаться от сэндвича", — говорит она, и потом уточняет: "В хорошем смысле отказаться".

Через некоторое время мы одновременно огляделись, а потом продолжали махать друг другу руками, пока не перестали прикасаться друг к другу.

/Стараясь изо всех сил где-то в середине/

"Насколько нужно сгрустнуть, чтобы конкретно сгрустнуть?" — спрашивает она, явно сгрустнув.

Я указал пальцем на лестницу и сказал: "Если ты больше не можешь самостоятельно подняться по лестнице и спуститься, то это наверное и означает, что ты уже по самые гланды сгрустнула, не так ли?" Затем добавил: "Для лестниц необходимы чётко работающие тела. Для человека растерявшего всю свою чёткость подъём окажется не под силу. Хотя иероглиф печали и кажется крылатым (悲)…, но как по мне, этот иероглиф просто жулик".

Ты совсем не смеёшься. И я тоже не смеюсь.

Лестницы ведь созданы для того, чтобы каждый мог подниматься и спускаться. Но при их разработке не были учтены наполненные грустью. Вот бы существовали вращающиеся двери для грустных людей или детские площадки для грустных людей. Так как они созданы для грустных людей, то в них используются всякие грустные механизмы, и грустные люди громоздятся по ним вверх, грустя в беспорядке.

"Это как-то грустно", — сказала ты и добавила неожиданно: "Тогда давай посражаемся с лестницей?"

"Тогда не волнуйся обо мне, просто оставь здесь. Я буду сражаться с самой сердцевиной грусти прямо на этой лестнице…" — ответил я тебе не менее неожиданно.

/Стреляя в звезду/

Хоть я и обязан был выстрелить в звезду, я медлил. Желание сдохнуть никак не проходило.

Я подобрал валявшуюся поблизости сырую ветку и так и шёл, не выпуская. По пути за мной начало следовать какое-то существо этой звезды. Оно было таким ярким, что я не знал его имени.

Оно завело разговор: "Хоть я и женщина, думаю у меня просто охреневший пенис", — это было сказано особым способом, присущим только этому месту, что вдруг заставило меня вспомнить Солярис и свою бывшую жену.

Когда ты по-настоящему злишься, если пошутить, то ты обычно говоришь: "Погоди, это уже не смешно, дай мне немного времени, чтобы посмеяться", — и ты на время переставала злиться и смеялась. Я так отчётливо это помню, что, кажется, я вспомню это, когда буду умирать.

"Как считаешь, у ангелов бывают влагалища?" — спросил я, ну, надеясь хотя бы на влагалище души. "Да знаешь, мужчина/женщина — это уже не важно на этой звезде."

Что же это за звезда? Детская и вспыльчивая, но дует лёгкий ветерок, такой свежий, что наворачиваются слёзы и ты думаешь: "Что это за звезда? Как бы я хотел, чтобы Земля была такой же".

"Да, как суп, который готов, как только его помешаешь!" — и я потерял дар речи.

Я очень отчётливо и конкретно каждый день пишу в дневнике о том, как умираю. Каждый день выдумываю новый способ. И никому об этом не говорю. Думаю, это тоже чувства, уникальные для этой звезды. Смерть здесь близка как конфетка, она как бы смешивается со сладостью, настойчивостью, твёрдостью и с этим ощущением раздавленности, как у арахиса, затвердевшего в карамели.

Как только я начал привыкать к этой звезде, ты наклонилась, смеясь, и сказала: "Ты чё, серьёзно? Это даже не смешно". Ты смеялась так, словно мы стали одним целым, словно мы уже насовсем обжились в себе и в звезде. Но нет никакой необходимости зацикливаться на звезде.

Я тоже рассмеялся, типа "что за чушь!", однако, это было похоже на саму суть реальности. Что же именно это такое?

С тех пор я много об этом размышлял: смотря на этого человека или на это здание, совершая эти покупки, читая это письмо, думая о том существе, или об этой игрушке, об этих слезах, о той песне, о той тебе.

Однажды я получил письмо, в котором говорилось: "Я испытал абсолютно все свои чувства на этой звезде, поэтому больше я никогда не хочу хотеть. Какой смысл и дальше прикрываться всякими оправданиями типа судьбы?" Это было письмо в котором по большому счёту говорилось: "Какой смысл?.." Эти слова были сказаны мне, независимо от того, покину я звезду или только прибуду на неё. Эти слова были сказаны мне.

/В тот день, когда я по ошибке съел чужой обед и извинился, меня окружили животные/

Иногда у меня возникает непреодолимое желание извиниться за то, что я конечно же по ошибке съел чужой обед. Ведь нет в этом мире ничего очаровательнее подобной ошибки! Да вот только на этот раз единственный способ извиниться оказался в сказке в лесу. Я честно пошёл в лес и закричал: "Я съел твой обед!" Все звери тут же на меня оглянулись. "Однажды я тоже съел твоё письмо", — пробубнил какой-то тип в тени, пока огромная мамочка-листик ведёт за собой ораву листиков-детёнышей. "И что бы это значило?" — только и успел подумать я.

Видимо это что-то типа конференции зверей и на повестке чувак, который когда-то съел чей-то обед. Тут микрофон берёт медведь в круглых маленьких очках и говорит: "Всё нормально. Со всеми бывает. Со мной по несколько раз на дню. Да все ведь по сути едят чей-то чужой обед. Это даже больше, чем опыт. Это символ. У нас у всех иногда есть право съесть чужой обед, и мы, звери, называем это "правом съесть чужой обед".

Звери зааплодировали — кто лапами, кто ногами, кто копытами, кто крыльями. Даже маленькие листики, может не совсем понимающие, что к чему, да и не факт, что поэтому, кажется, улыбаются.

А потом? Ну ты знаешь, как оно бывает… Ветер в лесу.

/Водовороты/

"Ты же, кажется, обожаешь водовороты?" — такой вопрос был запущен в меня, и я ответил: "А разве есть люди, не обожающие водовороты? Все же от них просто без ума, разве нет?"

Я продолжил: "Разве все люди, когда стирают бельё, не смотрят молча бесконечно на образовывающиеся водовороты в стиральной машине?"

Хотя на самом деле они мне не очень нравятся. Моя жена часто повторяла: "Я так люблю водовороты, я просто не могу без них!" Возможно из-за этого водовороты меня слегка травмировали.

Но даже если изо всех сил их избегать, они ведь повсюду, верно? Вот взять светофоры, например. На самом деле все они сделаны из водоворотов. Поэтому правильнее было называть их водоворотофорами. Зелёный водоворотофор, красный водоворотофор.

Видимо, если соорудить что-то закручивающимся, то люди подсознательно начинают стремиться к этому больше, чем к небу. Ведь светофор всегда обязан опережать небо, верно? Иначе все бы глазели на голубое небо. Вот почему, если присмотреться, светофоры состоят из завитков. Ну, если подумать, это же логично.

Моя жена обожала водовороты. Но у неё был человек, которого она никак не могла забыть. И этот незабываемый человек, похоже, тоже обожал водовороты. Поэтому они оказались в ловушке незабываемого водоворота. Моя жена, мужчина в её сердце, и я конечно же.

Даже если попытаешься выбраться, то скорее всего снова угодишь в водоворот в своей же тарелке с раменом. Даже если разорвать его палочками, то в следующую секунду ты попадешься в водоворот, напоминающий маленького дракончика, на дне своего жасминового чая.

Вот снова водоворот, на этот раз в глазах человека, который, пока я ем, машет мне рукой и орёт: "Эй!" А вот из витрины напротив на меня уставились гигантские водовороты многослойных тортов, которые расселись там словно короли.

Невозможно остаться без водоворотов. Даже если разрушать их снова и снова, водовороты останутся водоворотами. Скорее наоборот — если разрушать, водоворотов станет только больше.

"Кажется я сказал слишком много. Это то, о чём не следует говорить. Люди должны помалкивать о водоворотах." — сказал я. И даже пока я это говорил, я чувствовал, как сам превращаюсь в один прекрасный, совершенный водоворот.

Моя жена однажды сказала мне, что если ты всё-таки решишь выбраться из водоворота, это будет похоже на ощущение, будто снимаешь пижаму. Она застревает и цепляется, ты никак не можешь вытащить её из рукавов, голова не вытаскивается из выреза. Подумай об этом, когда будешь вырываться из водоворота.

"Вырываться из водоворота? Что это значит?" — спросил я. "О чём ты говоришь вообще?"

◎

"Извини, сейчас не могу остановиться. Но я просто не могу без них…", — сказала девушка. Она отрезает свои длинные, любимые волосы, словно принося в жертву водовороту все прямые линии, которые так долго растила. Она издаёт радостный крик и уже совсем счастливая рассказывает о водоворотах.

4. Чья-то лошадь в болоте неподвижно горела, пока мы пили чай

(4 стихотворения Кей Исимацу, переведённых явно напоследок)

/Картина внутри картины/

Представьте например длинный коридор, по которому две женщины, одинаково одетые, бегут бок о бок, словно параллельные отражения в парикмахерской. Снова непроданные яблоки. Минокити проводил время, собирая свежие черепки керамики. В столь прохладном и прозрачном воздухе почки Минокити особенно энергично впитывали воду, Минокити точно всхлюпывал кадыком.

Небо, отражаясь в тазу, покачивалось как лодка. Минокити когда-то давно видел лошадь, бегущую вдоль реки. Если быть точным, он видел дух этой лошади. Возможно, из-за того, что из плеча лошади торчала белая светящаяся кость, люди, поедающие только моллюсков, возненавидели её. Затем внезапно начался ливень, и свежие овощи стали ещё слаще.

Наступило утро и у колодца уже закружилась голова. Минокити с самого детства легче находил общий язык с вещами, чем с людьми, поэтому он сразу же понял сорвать один цветок колокольчика и бросить в эту темноту. Из темноты раздавался голос, приглашающий Минокити. Минокити улыбнулся и поклонился далёким горам. Ведь он был глух от рождения.

Однажды ночью, когда луна взошла безупречно, Минокити при лунном свете снова увидел ту лошадь. Её спина была усеяна прекрасными и утраченными сочинениями всех бывших эпох. Лошадь неподвижно стояла в болоте и пылала во тьме, и вскоре на её шкуре начал проступать кристаллами снег. Эта сцена явно возвещала приход суровой зимы, и трава, пригибаемая ночным ветром, плакала, словно младшая сестра.

Ад, куда направляется Минокити, это, например, двойная спираль парикмахерской. Это ад, сотканный из бесчисленных шей журавликов оригами. Там, на заброшенной станции, умиротворённо дрыхнут шпалы, а я поношу каждый проносящийся за окном поезда осенний пейзаж, как бы и разгоняемый тихой злобой, слетающей с моих губ.

Словно вечно недописанные дневники, Минокити часто видел сны. Выпуская последний пузырёк воздуха почти на самом дне, одной рукой он всё же держит воздушного змея, а другой тянется к цветам, стоящим в вазе. Бесчисленные ножки стульев, выстроенные в идеальном порядке. Солнечный свет. Снова невозможность дышать. И снова смерть. Он невольно открывает рот и выдыхает: "Ах…" И только ветер непредумышленно носится над ним.

/Снег как кожа/

стоит тебе простудиться

если я поглажу тебя по спине

должно быть, всё обойдётся

но даже так, оба твои глаза

как дуршлаг, просачивают снег

видимо, ты с самого рождения ничего не ел

пока я распутываю головоломку

снег падает по килограмму за раз

и я слишком давно заметила

что нарисованная в детстве картина

становится как я

твои глаза, так пристально

всматривающиеся в предметы

неужели смотрят просто в стол?

"эту луковицу лилии посадил крестьянин

у которого нет половых органов…"

я была так очарована полуденным солнцем у реки

что забыла кое-что

а ещё холод твоих рук, пока я их ополаскиваю

связка ключей вобрала в себя весь зимний свет

вместе с затылками всех маленьких птиц

да и лоскутки ткани сохнут так легко

пока ты не спрячешь снег

на перекрёстке стоят люди с поднятыми зонтами

но есть и те, кто смотрят вверх на снег

затаив дыхание

но когда я дую на них

стеклянные окна запотевают

жить это что-то белое

почти как одежда

/Школа плавания/

руки и руки

и люди, плывущие ослепительно

синхронно изгибаясь

рисуют прозрачную летнюю картину

даже не простудившись

кувшин с водой остаётся наклонённым

в такое утро легко увидеть много цветов и флейт

учеников начальной школы

в Солэй, в торговом районе Солэй

я увидела оконные рамы без окон

и бессонные обнажённые тела

когда дует ветер

они смеются

как конфетки

и тихонько падают

то, что зовётся преждевременной смертью

это лес или мавзолей?

древко флага колышется

пловцы прыгают в воду насмерть

я говорю с водной гладью

я говорю "подожди немного"

заговариваю, выуживаю

и всё рукам не терпится

упасть на неё с неба

разбившись о цокот цикад

"смотри на твоём профиле

узоры на воде"

/Рисовые поля/

Мы много переписывались, и однажды в зеркале я увидела такое лицо, будто туда затесался четверг. Я протянула туда руку, а из моих губ только и вырвалось "ах…" Из-за того, что телефонные книги составляются в алфавитном порядке, получаются люди, которые выстраиваются в линию до самого горизонта, по пути между собой образуя мелкую волну. Хмм. Линию… прозрачной белизны груди, сквозь которую по ночам проносится порыв ветра над летними рисовыми полями. Помню, однажды, я обедала с (f) на террасе кафе в центре делового района, и вдруг на наш стол забежала мокрая собака. (f) просто спросил: "Что это было?" — но его это, казалось, не слишком интересовало, он просто глядел, куда уплывают летние облака. И мне в такие моменты очень нравится его профиль, да и капли воды на бокале. И внезапный ливень, который вот-вот начнётся, я тоже отчётливо помню.

Вдали слышен звон колокольчиков. Солнце слепит, словно протез руки. (f) держит прозрачный зонт и снова и снова со свистом "вжух!" вонзает его в землю. Следы этой игры ведут нас по всё более и более узкой дорожке. Да ещё с такими неумелыми для подобных случаев, сбивчивыми дыханиями…

Старшеклассницы на велосипедах умудряются держаться за руки. Я сую руку в грудь и одновременно обнаруживаю на журнальном столике маленькие ножницы, отчего чувствую, будто уронила что-то или сломала. "Доброе утро!" — я поднимаю голову в сторону столь громкого приветствия. (f) машет рукой в сторону предвыборной машины на том берегу. Прозрачность утра выходного дня, когда всё словно сделано из оконного стекла… Вид человека, бегущего по рисовой дорожке со своей собакой, вновь пронзительно и преданно проникает в моё сердце. Летает столько воздушных змеев… Рисовые поля.

Я никогда не видела таких воздушных рисовых полей. Каждый водяной узор, расходящийся по моей груди, снова мучителен. Дни, похожие на улыбку, я в безмятежном сне. Если достаточно пристально смотреть на далёкий мост, начинаешь слышать детский хор. Снова пролетел тонкий кусок ткани. Принимая ванну после обеда, я вдруг чувствую, что неудержимо хочу написать письмо к (f)… Так-с, а теперь добавлю фотографию сплетённого моря, ещё дорисую небольшой пантограф, очень красивый медленный поезд, направляющийся в ущелье, теперь вид из окна поезда и наконец "я тебя… "

Преступник убегает!

Прежде чем я успеваю что-либо понять, ванна уже до краёв наполнилась водой, а ресницы убийцы тихо разворачиваются к уплывающему мимо пейзажу. Несколько золотых рыбок плавает в аквариуме. И мы, словно шляпы, скапливаемся в лето.

5. Взлетая, впервые понимаешь грусть облаков

(5 стихотворений Киити Такасина, ну простите меня!)

/Хоботок слона/

на самом кончике мира

живёт слон без хоботка

днём приехала моя тётя

ночью ты рядом со мной

я вижу длинный-длинный сон

как по бескрайней пустыне

без всякой на то причины

я тащу хоботок слона

всё думая

откуда я его взял?

/В доме никого/

в доме никого

и в шкафу

и в мусорке

и в холодильнике

никого

меня встретило лишь никого

"с возвращением!"

я молча разуваюсь

затем мы сели друг напротив друга

за маленький столик

и начали ужинать

/Весна/

животное, похожее на волка

высовывает длинный-предлинный язык

"могут же и сожрать"

думает человек

и показывает камень

а животное, похожее на волка

показывает бумагу

и мир замирает в тишине

и солнце закатывается за край земли

когда-то в далёком прошлом

точно также, кажется мне

стояли и мы вдвоём

/Стирка жирафа/

я стираю жирафа

в своей комнате

день через день

поскольку у жирафов

очень длинные шеи

как ни старайся

он высовывается из окна

было бы круто, если жирафа

можно было сложить как зонтик

или пусть складывается как время

хозяйка не ругала бы меня

"ну что за болван

с животными же нельзя!"

и мне не приходилось бы

выдумывать одно и то же оправдание

"я же не держу его, вернее

дело же не в том, что я его завёл

он сам постоянно приходит"

но мне никто не верит

он действительно приходит ночью

откуда-то из ниоткуда

и весьма настойчиво

когда я почти заснул, долбит

"ну, постирай меня

ну же, постирай!"

и именно поэтому

день через день

я сушу жирафа

в ясную погоду

даже из офиса

я вижу, как он, высунув

свежевымытую шею

и идеально застыв

всматривается вдаль

/Момотаро/

сегодня я встал в 10

как обычно

умылся

сделал зарядку

жрал хлопья у телека

с варёным яйцом

почитал газету

сходил в туалет

вернулся

ещё почитал газету

и прежде, чем я что-либо осознал

наступил вечер

"потрясающая у тебя жизнь!"

говорят мне люди

но когда делать нечего

мне очень тяжело

в наши дни ко мне на почту

больше не поступают заказы

на истребление демонов

хотя демонов меньше не стало

вот бы устроиться на нормальную работу

но это сложно

когда вся твоя родня

персики

ну вывесишь ты баннер

"Я № 1 в Японии!"

(кстати раньше хватало

для всех почестей мира)

и начнёшь на каждом углу

продавать свою продукцию

тебя загрызут комментариями типа

"вечно ты с этими персиками" или

"прекрати продавать персики навсегда"

люди страшнее демонов

сейчас я часто думаю

что мне вообще не стоило

здесь быть

добрые старик со старухой умерли

фазан и собака сдохли

обезьяна прошлым летом куда-то ушла

да ко мне даже уже никто не заходит

после победы над демонами

вступление в ряды мёртвых

офигенно, спасибо

(вообще-то ни разу не офигенно)

вообще с кем я разговариваю?

что-то спать захотелось

что же делать?..

до ужина ещё столько времени

что же всё-таки делать…

я поднялся наверх

и присел у окна

закат как всегда прекрасен

6. Мы оба уже немолоды, но как долго ты будешь так улыбаться с лимоном в руке?

(4 стихотворения, выпавших тебе сегодня в пачинко)

/Остров — Нао Курода/

глядя вниз я заметил

как золотой карп скользнул ко мне

и прежде, чем я успел что-либо понять

я уже плыл в тёплой, склизкой воде

постепенно моё тело стало прозрачным

и я вспомнил, каково это —

быть островом

ах да, ведь я действительно был островом

плывущим по морю и похожим на боб

я раздувался от каждого порыва ветра

я громко плакал от каждого дождя

а в солнечные ясные дни

я свистел и пел вместе с птицами

я оставался на одном месте

сотни, тысячи лет

что, наверное, очень долго

но казалось всего лишь мгновением

/Каша — Татеиси Тосихидэ/

Давным-давно, зимней ночью, я сидел с отцом у костра в саду дома, где прошло мое детство. Пламя постоянно мерцало и ни на миг не оставалось в одной и той же форме. Я заметил, что у огня нет постоянной формы — огонь имеет лишь форму самого огня, — обрадовался этому открытию и стал рассказывать о нём отцу, как вдруг с другой стороны дороги появился человек, тянущий телегу.

— Можно ли присесть?

Мой отец кивнул в сторону стула. Человек сел рядом с отцом, погрел руки над костром, прищурился и начал говорить сбивчиво.

— Знаете рассказ "Обезьянья лапа"? Это мрачная история, написанная одним английским писателем. Сюжет там следующий: мумифицированная обезьянья лапа исполняет желания… Пожилая пара загадывает желание заполучить очень-очень много денег, их единственный сын погибает на работе, и они получают компенсацию. Можно сказать, это ирония судьбы — желание сбывается, но не так, как хотелось бы. В последнее время я часто вспоминаю эту историю… Я — ничтожество и абсолютная бездарность. Я не только бесполезен для других — я едва способен прожить сам. Если бы я родился сто лет назад, меня бы давно выбросили за ненадобностью. Но мы живём в эпоху разнообразия сортов сами знаете чего и таких ничтожеств как я больше не уничтожают совсем уж запросто. И только благодаря случайности залететь именно в эту эпоху, я всё ещё жив.

Я вообще не соображал, о чём говорит этот человек, но пока он спокойно говорил весь этот бред, он казался мне очень страшным. Я крепко прижимался к отцу, вцепившись в подол его пальто. А отец, закрыв глаза, слушал рассказ человека.

— То, что я ощущаю себя таким ничтожеством, это ещё ладно. Но постоянно разочаровывать семью и друзей было реально невыносимо. Я решил, что если стану способен хоть на что-то, то больше никогда не разочарую близких, и начал учиться как проклятый всему подряд. И вот теперь я умею куда больше. Я вижу куда дальше. И даже получаю зарплату почти как у обычных людей. Моё желание сбылось. И всё же, почему печальные воспоминания и кресты, которые я несу, только прибавляются? Я верил, что став хоть на что-то годным, избавлюсь от подобных чувств, но теперь я снова ничего не понимаю.

Отец по-прежнему сидел с закрытыми глазами, неподвижный, как дерево, и слышен был лишь треск дров.

— Груз, лежащий на телеге, которой являюсь я, становится всё тяжелее. Этот скрип телеги — это скрип моих же костей. С годами тяжесть ошибок только сильнее давит на меня. А время и возможности, которые у меня остались, утекают сквозь пальцы.

Человек заглянул мне в лицо. У него были глаза, очень похожие на отцовские.

— Послушай, пацан. Если когда-нибудь я больше не смогу тянуть эту телегу, если не выдержу тяжести и раздавлюсь… не мог бы тогда сжечь жалкие останки этой телеги вот в этом костре? К тому времени семьи и друзей у меня уже не будет, так что мне будет некого просить, кроме тебя. Как хорошо, что огонь тёплый. Я так рад, что родился в стране, где сердца умерших сжигают. Ну что ж, я пойду.

Прошло больше десяти лет. И однажды зимней ночью я, уже вовсю работавший, возвращаясь с получкой, наткнулся на останки того человека. Его тело было раздавлено и втянуто в колёса, он слился с телегой в одно целое — и уже невозможно было понять, где кончается человек и начинается телега.

Превращение человека в телегу — не такое уж и редкое явление. Довольно часто телега, нагруженная всяким говном, изначально была страдающим человеком. Это телега была как раз из таких.

/Каштановые конфеты — Сио Такэй/

По дороге домой я зашла в кондитерскую и накупила каштановых конфет, дайфуку и русских пирожков с матчей. Я накупила всё это в надежде помириться с моим парнем, потому что мы оба обожаем сладкое.

Сегодня утром мы поссорились из-за денег. Ссора вышла серьёзной.

Мой парень безработный и постоянно сидит дома.

— Я накупила сладостей! — сказала я, доставая покупки из бумажного пакета. Но каштановых конфет там не оказалось. Хотя они точно значились в чеке.

— Я рассчитался с тобой за нашу ссору, — сказал мой парень.

Я сначала вообще не поняла, что он сказал, и просто растерянно стояла, а мой парень вдруг схватил меня за плечи и впился зубами в ухо.

По всей видимости, я какое-то время пролежала без сознания под столом. Когда я очнулась, моё правое ухо и мой правый глаз были съедены. Я еле-еле встала на ноги и увидела своего парня, сидящего на стуле с довольным видом и поедающего русский пирожок с матчей.

Правое ухо больше не слышит, правый глаз больше не видит, правая половина тела ноет. Но похоже, меня не планируют съесть за раз.

В теории у меня был выбор — тоже съесть его в ответ. Но мой парень, сидящий с чаем прямо передо мной, наверняка дико невкусный. Я решила сбежать. Прямо перед тем, как мне это удалось, правую половину моей задницы тоже съели.

Примерно через год моё ухо отросло, задница снова обвисла, а глаз восстановился — но теперь работает заметно хуже. А после последнего укола в больнице мне стало ещё хуже: я потеряла аппетит.

Когда окончательно поправлюсь, снова накуплю каштановых конфет. Ну, помирюсь с жизнью, так сказать. А следующим моим парнем обязательно будет тип повкуснее.

/Палец — Атори Тококу/

В феврале из банка пришло уведомление о непогашенном долге на имя моего отца — и так я узнала, что он умер. Я всегда гадала, каким именно самым дурацким образом мы расстанемся, но чтобы он известил меня о своём уходе через долги… Стоит ли говорить, что это вышло очень типично для моего отца, да и вообще достойно наших с ним отношений…

Я отправилась в суд с письмом из банка и документами из муниципалитета. На входе в здание суда мне продезинфицировали руки и провели досмотр. Когда я заполняла заявление об отказе от наследства, переписывая с образца, среди примеров причин для отказа я наткнулась на пункт:

"Не хочу иметь с этим человеком никаких дел".

Эта строчка прилетела в меня словно невидимый кулак и сбила с ног всю мою беззащитность.

"Не хочу иметь никаких дел", — оказывается, можно сказать и так. Вот оно что.

Я прислонила себя к столу, словно захудалый тюбик с краской, и с силой вдавила в формуляр имя отца.

В солнечный послеполуденный час я стала тем самым человеком, который не хочет иметь никаких дел со своей семьёй. И направилась обратно к станции Таниён.

И тут я ясно вспомнила, как по указанию сотрудника крематория, когда умерла мама, именно этим пальцем нажала кнопку печи.

7. Я дурак, который берёт выходной

(ещё 4 стихотворения, выпавших тебе сегодня в пачинко)

/Половина тела — Татеиси Тосихидэ/

Когда я понял, что я единственный пассажир в этом автобусе, мне стало невероятно жалко водителя.

"Если бы я не забронировал место, вы бы уже были дома, смотрели телевизор и ужинали с семьей. Мне очень жаль."

"Нет, нет, не стоит беспокоиться. Автобусы должны ходить по расписанию, даже если нет пассажиров."

"Даже если работа автобуса не зависит от наличия пассажиров, водитель и его семья — люди, а значит, здесь должна присутствовать чья-то воля. Впрочем, есть мнение, что даже если нечто происходит независимо от человеческой воли, человеческую волю следует уважать."

"Интересное мнение, но я, к сожалению, водитель. По крайней мере, здесь так заведено. Моя работа — доставить пассажира до места назначения по расписанию. Погнали."

В этом регионе у Японского моря, как поговаривают, примерно полгода стоит пасмурная погода. За окном висел густой мшистый туман, и я сразу перестал понимать: день сейчас или ночь, и в какую сторону едет автобус.

"Когда-то это побережье показывали по телевизору как место, полное миражей. Туристы сбегались толпами с камерами наперевес. Вероятно, они ожидали увидеть нечто неземное, типа северного сияния. Но на деле они видели только незамужних тёть, щёлкающих свои бородавки, и лысеющих дядь, громко повторяющих одни и те же истории. Все они уезжали, жалуясь на что-нибудь. С тех пор число посетителей здорово сократилось, ну, как наверное и можно заметить."

Автобус, время от времени, будто припомнив что-то, резко останавливался. И каждый раз вместе с шипящим звуком открывающихся дверей, в салон проникал тёплый, тяжёлый, влажный воздух, его плоское брюхо извивалось, как у морского слизня, пока он умело полз по проходу и усаживался на сиденье за сиденьем, начиная с заднего ряда. Водитель указывал на него, как бы подтверждая его присутствие, и тут раздавался тот же шипящий свист. И автобус снова трогался с места. Я сидел очень близко к водителю, смутно наблюдая за происходящим.

"Что касается миражей, то это не совсем просто сон или иллюзия… То, что кажется миражом, — это скорее зеркальное отражение, то есть нечто, что существует где-то, хотя мы и не знаем где. Неуловимое для нашего глаза из-за ничтожной разницы в угле. И когда совпадают эти самые углы нашего зрения и преломления света, соотношения резких перепадов влажностей, ещё и нечаянно идеально отразившись в наших зрачках, вот тогда перед нами возникает мираж. Примерно улавливаете?"

Полупрозрачные плечи высокого морского слизня, сидящего у окна, покачивались. За его плечом на оконном стекле постоянно появлялось изображение одинокого офисного работника, сгорбившегося и молча уплетающего унылый замороженный обедик на маленьком рабочем столе, жующего снова и снова.

"В последнее время мой сын вечно фантазирует. Скажем, в один момент он рисует бесчисленное количество странных рыб с кучей рук и ног, а в следующий — начинает рассказывать мне и моей жене истории о трудностях ученичества у старого мастера по витражам в иностранной церкви. И всё с пугающей подробностью. Это довольно большая проблема."

"Вы правда так волнуетесь? Мне кажется это несколько жестоко — отвергать героев из его фантазий только потому, что их не существует. Ну, я так думаю."

"Нет-нет, меня волнует не то, что он верит в то, чего не существует, ну как бы так сказать, меня волнует то, что он не верит в существующие вещи. Например, мы с женой обнимаем его, но нигде в его глазах нет нашего отражения. Мы ведь должны быть прямо перед ним, он что, не видит нас? Или он просто не верит, что мы здесь? Когда я начинаю об этом думать, мне становится невыносимо грустно. Где сейчас блуждает душа этого ребёнка? Или это мы с женой находимся где-то далеко, и, чтобы вернуть нас, сын отчаянно трясёт нас за плечи, а мы этого просто не замечаем? В конце концов, где мы для этого ребёнка? Не существует ли этот ребёнок уже очень давно, только в нашем воображении? Что-то я постепенно теряю во всём уверенность. И это немного страшно."

Я уже сбился со счёта, сколько автобусных остановок мы проехали, и, когда снова услышал, как открываются двери, внутри автобуса наконец-то начал ощущаться запах моря. Прозрачные пассажиры радостно закричали, их тела дрожали от восторга, и, взволнованно, но вежливо уступая друг другу дорогу, они поспешили выйти из автобуса. Салон стал прохладным, и мы остались вдвоём — я и водитель.

"Следующая остановка. Пожалуйста, убедитесь, что вы ничего не забыли. Особенно зонт. Многие забывают зонты."

"Спасибо, у меня как раз складной зонт."

"Ну вот и славно. Пожалуйста, пристегнитесь. Впереди крутой спуск."

Как и сказал водитель, автобус, разгоняясь, спускался вниз и наконец с глухим толчком приземлился.

"Мы на месте. Побережье Амахара."

Оплата за проезд, которую я протянул, прошла сквозь белые перчатки водителя и всосалась в валидатор автобуса, которого нигде не было. По автобусу пронёсся лёгкий шум пересчитываемых денег, прозвучал затяжной зуммер, и открылась дверь. Но больше никто не заходил.

"Взгляните на эти наручные часы. Их подарил мне отец."

Водитель действительно доставил меня точно по расписанию.

"Даже на дне глубокого моря, куда не достаёт ни звук, ни свет, эти часы всегда показывают правильное время. Мне больше не нужно беспокоиться о том, куда же я еду, потому что я всегда помню, откуда я начал этот путь… Правда, всё, что я могу сказать вам прямо сейчас: это еще не конец пути."

"Разумеется, это ещё не конец."

"Мы конечно же когда-нибудь вернёмся домой, чтобы посмотреть телевизор и пожрать с семьёй. Берег слева от вас. Берегитесь."

/Заблуждения — Тэцуси Хасегава/

Под ясным голубым небом виднеется гавань. Мальчик из средней школы с подсолнухами в руках бежит к гавани, взволнованный, думая о девочке из средней школы, которая ему нравится.

Не знаю почему, но внутри меня в самой глубине что-то свежо и ярко зеленеет.

Прямо перед ним проплывает гигантский танкер. Мальчик, пребывая в состоянии наивысшего возбуждения, принимает твёрдое решение, кем он станет в будущем.

— Кем же?

— Танкером!

Вот он, внезапный момент юношеского восторга, родители потрясены, а он продолжает думать о той школьнице всё сильнее, всё настойчивее.

Есть вещи, которые нужно сделать.

Если внимательно присмотреться к танкеру, можно заметить ощущение скорости от носа до кончика — это похоже на острый, торчащий помпадур, да, угольно-черный, стремительный помпадур. Прощай, вечно растрёпанная шевелюра. Вместе с пропотевшей решимостью — пролог к признанию.

Я небрежно бегу к обветшалой парикмахерской на холме, неся подсолнух.

Из разных домов доносятся звуки дневных ток-шоу, гремит песня "Длинна же дорога любовных измен!" и самый главный крик, прорезающий улицу: "Эй, старик, сделай мне помпадур!"

Затем его друзья детства, товарищи по футбольной команде, чувствуют, что что-то не так, и бросаются за ним в погоню. Прячься, прячься! Надо спрятаться и во что бы то ни стало стать танкером, а не парнем в парикмахерской.

"Пошло-поехало," — чётким, решительным тоном говорит он.

А затем признаётся в любви, покраснев до самых ушей. Признание окрашено в яркий красный цвет, а пылающий желтый кипящих подсолнухов создаёт мощный ореол, возвещая о начале нового плавания.

/Вечерние сказки — Нион Такасэ/

Я спешил по темной дороге из школы и увидел мерцающий свет фонаря за поворотом. Там шли три енота в соломенных шляпах, передвигаясь на двух ногах, и свет фонаря, который держал ведущий енот, потихоньку освещал траву высотой всего лишь по колено. Я полз на животе, жадно пытаясь спрятаться, засунув голову в подкладку моего кимоно, и, когда они прошли мимо, побежал домой. Мой старший брат умер на юге, и до меня дошла только прядь его волос.

После этого на холм у реки стала приходить очаровательная девушка с корзиной в руке, она поднималась по склону вдоль реки и продавала рыбу. Я так радовался, болтая с ней, и иногда покупал мелкую рыбёшку. Но моя свекровь как-то сказала: "Не покупай рыбу у этой девушки." Поэтому в тот день я отдал рыбёшку нашей кошке. После этого кошки на том берегу начали танцевать, словно одержимые, а та девушка начала оставлять монеты у моей входной двери. Я слегка посмеивался над этим несколько дней, а затем она перестала приходить, и я начал гадать, что с ней случилось, а потом услышал, что она стала такой же, как те кошки. И моя кошка почему-то умерла именно в тот день.

То, что прямо передо мной, — наверное реальность, и моя рука касается этого. Моя рука касается травы высотой всего лишь по колено, и через эту руку оттуда, с той стороны, трагически и скользко соединяются монстры. И они вытягиваются вперёд, перед глазами такого маленького и ничего не осознающего человека, как я, и говорят: "Ну же, прикоснись!" И время от времени я оглядываюсь и напрягаю зрение, чтобы увидеть, не колышется ли свет фонаря енота где-то в темноте.

/Имя, которое я подобрала — Юка Ямамото/

Сегодня я получила имя. Подобрала его на улице. Ну, это не проблема, ведь оно похоже на значок шерифа, а на обороте выгравирован какой-то номер. По сути, правильно будет сказать, что кто-то специально оставил его на дороге для меня.

Я возвращалась домой из магазина, поэтому, чтобы овощи не испачкались, я завернула его в платок и положила в сумку. После ужина я протерла его салфеткой для очков, и оно выглядело довольно чистым, поэтому я положила его на холодильник и легла спать.

Утром имя все еще лежало на холодильнике. Там стоит микроволновка, так что можно сказать, что оно было перед микроволновкой. Надпись на лицевой стороне похожа на латынь, и я не могу ее прочитать. Я уже было собиралась посмотреть в словаре, когда кто-то из домашних поставил корзину для белья за моей спиной и попросил развесить и ушел. Может быть, было ошибкой не надеть имя. Я приколола имя булавкой к левой груди.

Развесив бельё, я вышла на улицу — как раз подъехал почтальон на мотоцикле, и я приняла почту прямо из рук. Когда он передавал мне письма, он мельком взглянул на мою левую грудь, слегка удивился, а затем на его лице появилось выражение, похожее на враждебность. Видимо, у него нет имени. Критикующе взревев мотоциклом, он уехал прочь.

Было уже 10, и я пошла в супермаркет. Женщина на кассе тоже уставилась на моё имя. Это была кассирша, которую я вижу каждый день — она всегда была приветливой, и мы вроде как неплохо знакомы. "Что ж, спасибо за ваш визит. Продолжайте в том же духе", — улыбнулась она и добавила: "С вас 1892 иен". Когда я получила сдачу и упаковала покупки в пакет, пожилой мужчина за тем же прилавком фыркнул, проходя мимо.

Вскоре я научилась определять, есть ли имя у собеседника, просто по его реакции. Такое случалось не часто, но случалось. Большинство людей при виде имени удивлялись, а потом смотрели с завистью или гневом. Те, у кого, судя по всему, имя было, улыбались и излучали какое-то необъяснимое чувство солидарности.

Наверное, само по себе имя не имело никакого смысла. Даже если я его носила, мои домашние обязанности не менялись, и скидок в магазине не было. На работе меня слегка похвалили, но зарплату не повысили. Всё, что было вокруг имени, — это лишь эмоции и оценки тех, кто его видел.

Тем не менее я проносила его около месяца. Однажды я заглянула в почтовый ящик и обнаружила открытку с приглашением на собрание только для обладателей имени. Местом проведения был отель у вокзала — там был большой банкетный зал, я там была однажды на корпоративе.

Придя в отель, я увидела парня, студента на вид, который держал табличку с большой стрелкой, указывающей, куда идти. У него явно не было имени. Он униженно поклонился и указал вглубь зала. Там меня встретил ещё один распорядитель и проводил до моего места.

Зал был другим, не тем, что для корпоратива, — похоже, здесь был формат отдельных столиков по шесть человек для свободных бесед. За моим столиком сидели трое молодых людей примерно одного возраста и пожилая пара, явно уже на том конце старости. В начале ведущий объявил, что это ценная возможность собрать всех обладателей имени, а затем началось неформальное общение.

— Когда вы получили имя? — спросил пожилой мужчина из пожилой пары.

— Два года назад. Мне потребовалось пять лет, — ответил один из молодых людей.

— А мне шесть лет. Вы, должно быть, очень способны, — сказал пожилой мужчина из пожилой пары, поднимая бокал.

Оказалось, что имя обычно получают после долгого времени. Когда очередь вопросов о сроках дошла до меня, я ответила, что подобрала его на дороге в прошлом месяце. В тот же миг затих не только наш столик, но и весь зал. Наконец очень пожилая женщина из пожилой пары с лёгкой улыбкой открыла рот:

— Это ведь метафора, да? Вы просто скромничаете.

— Нет, это не метафора. Я действительно подобрала его на дороге, когда возвращалась с покупками, — ответила я и объяснила, что на нём были моё имя и регистрационный номер, так что проблем быть не должно.

Жена нахмурилась и замолчала. Молодые люди смотрели на меня с ненавистью, как на человека без имени. Я заметила, что даже люди за другими столиками и распорядители прислушиваются. Я стала пить без остановки. Вскоре наступил перерыв, и я вышла из отеля и просто пошла домой.

С тех пор имя лежит там же, где я его впервые положила, — на холодильнике, или, если точнее, перед микроволновкой. Иногда я переворачиваю его и вижу, что моё имя и номер всё так же чётко выгравированы. Я думала выбросить его в день несгораемого мусора, но раз на нём моё имя, будет ясно, кто это сделал, поэтому я передумала.

С тех пор от организаторов той встречи не было никаких вестей. Они не потребовали вернуть имя. Наверное, потому что само имя не имеет никакого смысла. Смысл лишь вращается вокруг него, как спутник. Я засунула имя под микроволновку.

8. Деревня ласок

(смотри-ка ещё 4 стихотворения, выпавших тебе сегодня в пачинко)

/Обещание — Кунихару Наканиси/

в середине путешествия

в сумеречном городе

неожиданная встреча

взглядом с котом

прыгнувшим из переулка

даже такая ничтожная встреча

неужели тоже из тех обещаний

уготованных мне с древних времён?

некоторое время с котом

мы всматривались друг в друга

"ну и хрен с ним"

или что-то вроде того

со скучающим видом

подумал кот

и исчез в переулке

и в сумерках осталось только это

никчёмное стихотворение

тоже одно из тех обещаний

оставленных мне с древних времён

/Другое имя мая — Сио Такэй/

в мой последний день было солнечно

и мне дали фальшивые слёзы и сладости

срок годности которых почти истёк

я оставила всю работу всем тем

кто причинил мне столько хлопот

и перешла ослепительный мост

и всё по-прежнему город сиял

пока по склону еле-еле

я тащила подгоревшее тело

может быть лучше проспать неделю?

но раз уж погода такая прекрасная

мне сегодня незачем лежать

я впервые за долгое время навещу могилу своей собаки

я найду стол подходящей высоты

я встану в булочную очередь раньше всех

я стану коллектором долгов

я буду смотреть, как лошади скачут по ипподрому

мне не надо фальшивых слёз

дайте свежую булку прямо сейчас!

окутанная влагой, где вместо дождя лекарства

я возвращаюсь в хирагану

я безвольно купаюсь в изначальном имени мая

я возвращаюсь в хирагану

соловьиный месяц, маковей, муравник

отпадающий, текущий ранопашец

за зелёными сливами

я начинаю дремать

/Фотография — Кентаро Иида/

Иногда люди, не имеющие к вам никакого отношения, попадают на самую драгоценную фотографию. Люди в центре смотрят в камеру с самыми лучшими выражениями лиц, которые у них когда-либо были, а кто-то ещё случайно затесался в углу с каким-то, как бы сказать помягче, беззащитно-рассеянным выражением. Ему и не снилось, что его снимают. Интересно, сколько раз в своей жизни я оказывался тем самым случайным челом на чьей-то памятной фотографии? Уверен, что тысячи. Где-то там без моего ведома далёкая семья распечатывает этот снимок со случайным мной и аккуратно вставляет в рамку и ставит на полку в гостиной частного дома на самом видном месте. И с тех пор в этой фотографии я так и живу — наблюдаю из рамки за жизнью этой семьи. Как они едят, ведут пустые разговоры, как дети шалят, а жена занимается йогой, а муж хмурится. Телевизор то загорается, то гаснет, детские игрушки то разбросаны, то убраны. Ребёнок (единственный сын) шмыгает носом и вечно сдирает кожу на коленке. Проходит время — и мальчик становится крепче, на его лице появляются прыщи, он превращается в подростка, разговаривающего с какой-то вечно язвительной усмешкой. Муж и жена, с каждой новой морщиной, забывают о том, что когда-то были влюблены. Раз в год или два случаются жёсткие ссоры — отца с сыном или мужа с женой. После каждой ссоры обязательно следует примирение. Когда у кого-то день рождения, двое других дарят подарки. Сын заканчивает школу, находит работу и съезжает из дома. В опустевшем доме остаются двое стариков. В день золотой свадьбы муж произносит длинную благодарственную речь, жена растрогана до слёз. В доме повсюду всё постепенно приходит в негодность, нужно менять ставни, чинить туалет. И болезней у супругов всё больше, всё чаще нужно ходить в больницу. Женатый сын приезжает в гости с женой и только вылупившейся дочкой. Ставший дедом мужчина плачет — но не только от радости. Он смертельно болен. Он плачет, потому что понимает, как мало времени ему осталось провести с внучкой. И в один зимний день муж тихо умирает на глазах жены. Через несколько месяцев у жены появляются признаки деменции. По настоянию сына она покидает дом и переезжает в дом престарелых. Опустевший старый дом не находит покупателя, и его решают снести. Одним осенним утром мебель и прочие вещи выносят из дома и отправляют на свалку. Среди них — та самая рамка и та самая фотография, на которой случайно затесался я. И вот из фотографии я впервые за всю эту вечность смотрю на небо. Всё небо сегодня затянуто облаками, оно совершенно белое.

/Сигарилла — Тэй Минамита/

В одной деревне жил мужчина, убивший человека. Мужчина по прозвищу Набэкко (Котелковоголовый) убил человека за то, что тот назвал его Набэкко.

Вообще Набэкко рождаются из горшка. Человек, убивший кого-нибудь, сидя в комнатке для умалишённых, бесконечно плача, с напильником в руке три месяца подряд трёт и полирует горшок. Горшки в форме младенцев были местным промыслом деревни. Горшки изготавливались путем смешивания глины с секретной глазурью, передаваемой из поколения в поколение, а затем их соединяли с жидкостями детей или зверей — и так месили, замешивали в горшки. Пупок младенца служит ручкой крышки, и когда вы поднимаете её, в пустую полость, из которой извлечены внутренности, можно набить овощей, мяса, мисо и сварить на огне очага.

Однажды женщина, протиравшая один из тысячи таких горшков, вдруг заметила, как из него раздаются звуки рвоты и хныканья. Ещё эта женщина услышала изнутри дыхание спящих в лесу диких птиц и даже тайный шум крыльев нуэ. Но вопреки всему она продолжила тереть напильником и полировать горшок, а когда в полдень редкое солнце, проглядывающее сквозь облака, наконец высушило его на солнце, из него послышался капризный плач. Эта женщина однажды потеряла ребёнка и провела целую зиму, прижимая его съёжившийся труп. И вот своей влажной ладонью она гладит лицо младенца-горшка. Волосы, прозрачные, как паутина, липнут к рукам. Не успел смениться сезон, как волосы совсем истлели. Женщина прижимала плачущий горшок к груди и на спине, и вот наконец услышала, как в сезон распускания весенних бутонов горшок начал смеяться. Уголки её губ тоже распустились.

Она стала чем-то вроде пчелиной королевы. С тех пор всякий раз, когда мужчины полировали горшки, дом наполнялся плачем младенцев. Твердая поверхность горшков становилась влажной и мягкой, как плоть. Младенцы быстро росли, но, как и горшки, без пищи не умели ни согреть, ни тем более остудить своих сердцец — ведь они были пусты. Сменялись поколения, и младенцы-горшки переставали плакать, становясь просто очень-очень твёрдыми горшками. Жители деревни не придавали этому особого значения, некоторые просто не любили смотреть на горшки, и какое-то время жареные блюда были популярнее тушеных.

Было доказано, что только мужчина, убивший человека, при полировке горшка постепенно превращает его в младенца. Из десяти отполированных убийцей горшков все десять становились взрослыми людьми, и все десять оставались с пустым сердцем, усердно трудясь в поле и валя деревья. Иногда один из десяти случайно оказывался под деревом и погибал — не издав ни звука, не попросив о помощи, превращаясь в землю. Поэтому жители деревни даже не искали пропавшего Набэкко. Вместо этого они в полдень купались на берегу ручья и, поедая размякшую кожу на пальцах ног, утоляли голод.

Убийства начали учащаться в год неслыханных заморозков. Кто-то убивает незнакомых гостей из других деревень, полирует горшки и ест их мясо. Один из членов ополчения усмехнулся: "И вправду, почему бы просто не есть убитых?" — но все отвечали, что они пока не готовы есть человеческое мясо. Мясо горшков было жёстким и не пережёвывалось за один укус, но зато после некоторого жевания появлялся пикантный аромат и даже характерный вкус, напоминающий копчёную кабанятину. Мужчины между собой прозвали такое мясо "сигарилла" и, когда чужак краем уха слышал это слово и просил прикурить, они насмешливо протягивали ему вяленое мясо, и чужак обычно кривился. Мужчины же посмеивались втихомолку, считая такую реакцию отличной закуской к "сигарилле".

Тела, которые больше нельзя было съесть, превращались в осколки разбитой керамики и становились землёй. Возводились горы трупов, втягивая деревню в низину, и она становилась всё более изолированной. Вскоре те, кто убивал, тоже опустели, и в горшки стали вселяться их собственные души, и родословная первоначальных жителей деревни пресеклась. Поначалу горшки, в которые вселились души, смеялись друг с другом: "Вот это и есть смертная казнь, не так ли?" — но не прошло и нескольких лет, как горшки превратились обратно в обычные горшки. Сейчас горшки можно увидеть разбросанными по всей деревне, на вид обычные горшки, но если закинуть в них овощи или мясо и поставить на огонь, то они будут кипеть и источать пар вечно.

9. Я ем яблоки и груши

(кое-что из Тики Сагавы)

/Насекомые/

насекомые преумножались со скоростью электрического тока

вылизывали нежно нарывы земной коры

город спит, как девушка, ворочая свой совершенный облик

я уже вешаю сушиться раковину

моя кожа — уже чешуя — на ощупь металла

никто не узнает тайну лица, прикрытого наполовину

ночь доводит до исступления изрезанную женщину

с ворованным лицом

она кружит

/Ржавый нож/

бледно-голубой полумрак замеряет окно

лампа болтается с неба, как женская шея

тусклая скользящая темнота пропитывает комнату

расстилает аккуратно одно общее одеяло

книги, чернила и нож уже

вытягивают из меня жизнь

пока всё вокруг издевалось

ночь уже была в моих руках

/Древние цветы/

однажды расцвели в груди океана

но теперь почти утратили свой цвет

как годы приходят же откуда-то

и бесшумно погибают

они уже невидимы

девушки кончиками пальцев ловят губы волн

издающие голодный звон

/Изнанка/

ночь пожирает цвет

букеты оброняют лживость узора

день ныряет в листву как сверкающая рыба

и извивается как ил

сны без форм и деревья

росшие за пределами этого увядшего отчаяния

и пространства, которые срубили

щекочут траву у своих ног

пальцы, перепачканные табачным пеплом

ласкают извивающуюся тьму

а люди всё идут

/Цветок/

сны — это разрезанный фрукт

каштановые груши попадали в поле

из тарелки расцвела петрушка

иногда кажется, что у куриц шесть пальцев

я разбиваю яйцо — выходит луна

/Прелюдия/

Внезапно, без всякого предупреждения, она прибывает — платаны и дзельквы наливаются свежей зеленью, вскипают и переливаются через край, точно стайка живых существ, искрясь. Издалека видно, как воздух стягивается в одну точку: гроздья листвы наслаиваются друг на друга, сгущаясь в тьму. Затем медленное расползание по холму и, кажется, вот-вот превращение в чащу — хотя возможно это просто ряды деревьев. Иногда небо так высоко и далеко, что можно подумать — оно стало таким грязным, потому что было ранено. А внизу, в ложбине, лежит поле — юное и нежное, как грудка голубя, — городские дамы орут: "На одно лицо Сиамский залив!" И вот они уже сидят на расстеленных пледах, неспешно жуют бутерброды с шоколадом, болтают о прекрасной погоде и о том, как этим летом модно носить бабочек из органзы. Всё это время зелёный фонтан вращается не переставая, светясь, словно газеты, что одна за другой выплёвываются из печатного станка.

У меня кружится голова от мысли о том, как многообразны жизни бесчисленных утренних растений. Здесь не место человеческим шагам, даже запахам масла и сыра, и всё же, пока я наблюдаю за их удушающим размножением, их битвой и ликованием, я на грани поражения. Уже не помню, сколько времени прошло с тех пор, как меня затянуло и опутало в эти заросли. С какой-то странной настойчивостью они выталкивают меня за дверь, это всегда и печалит и злит.

Меня подталкивают к медленному открыванию глаз, у самых век происходит простой обмен приветствиями с природой. Затем потолок, желтоватый от потёков дождя, и стены, утыканные мелкими дырочками от гвоздей, постепенно растворяются в слабом фиолетовом свете, который пытается очнуться от сна, отступая всё дальше. Я чувствую, что упустила нечто, чему невозможно дать ускользнуть. Я как маленькая цепляюсь за надежду снова поймать потерянную игрушку. И даже когда у меня получается, она лишь чуть тёплая, как остывающая вода, — назад вернулось не то. Верхняя половина тела вдруг становится легче, я не могу ничего вспомнить, и даже в самом исчезновении уже нет ничего притягательного. Лес, солнце и забор проступают так отчётливо, будто пришли со мной из сна.

То, что рядом, верно, продолжает своё обычное, нежное повторение. Эти сгущающиеся формы растений не должны иметь ко мне никакого отношения, но почему-то я чувствую необходимость быть осторожной с каждой из них. Меня клонит в сон, пока я слежу за качающимися макушками деревьев, и всё бормочу себе под нос, и каждый день подходит к концу.

—

Я вижу, как день пробивается сквозь лохматые, почти неприличные зелёные врата. Рассвет, поднимающийся с самых глубин атмосферы, струится мягко, как утренний туман, — прекрасный лабиринт. У людей всегда столь неподобающе возникают мысли при виде красоты. Верно, пока мы спим, раскрывается ад. На поверхности всё выглядит спокойным, но лишь потому, что за этим скрывается тайна, — эта тишина, наполненная жутковатой неопределённостью. Если я не закричу прямо сейчас, меня, пожалуй, убьют. Почему бы не восстать против воздуха? Мы так одержимы воздухом, поднимающимся из густой травы, но он душит и сковывает нас, ведь это растения крадут всю жизненную силу у людей, устраивая пир без конца.

Я сразу же поверила, что по жилам деревьев течёт голубая кровь. Потому что они говорят так пророчески. Потому что сок оставляет маленькие пятна на нашей коже и мышцах, мои руки опухают, а сердце готово разорваться от холода. Мои друзья начали планировать свои дни сообразно узорам на небе и цветам цветов. Они так тревожатся о превратностях погоды, измеряя тепло или холод кончиками ногтей. Они верят в некий уговор, или вернее тайное сообщение между, например, цветом их помады, расстановкой мебели и тем видом, что открывается за окном. Они верят, что подчинены этим едва уловимым переходам оттенков, и чувствуют необходимость находиться в постоянном согласии с пейзажем. Они как бы стараются расцвести прекраснее цветка. Вот почему, когда они вглядываются в лепестки или в рост дерева, их кожа и их движения преображаются сами собой.

Растения, переполненные переменами, разрастаются так сильно, что я больше не умею читать книги или курить сигареты. Пытаясь не пропустить ни малейшего движения в их выражениях — ветви качаются, они яростно окружены — моя собственная выразительность становится чем-то совершенно бесполезным. Даже поднять руку или засмеяться — не что иное, как точное подражание их движениям. Нет ни единой вещи, которая была бы моей, я просто повторяю их движения, краду их выражения. Я больше не могу сказать, что является тенью чего. Нет ничего, что я им дала. И всё же я приняла всё, что они сделали со мной. Рано или поздно я превращусь в дерево и исчезну в их толпе. Всё это время я верила, что жива, и всё же, возможно, меня вообще не существует. Я всего лишь тень дерева, призрачная фигура, ползущая по земле только после полудня — и та скоро станет невидимой. В конце концов, мудрость деревьев пройдёт высоко над нашими головами. Люди потеряют равновесие, приготовятся и зашатаются вперёд, прижимая шляпы к головам. Я поняла, что пыл, который я так долго дарила человечеству, был незначителен; это так похоже на то время, когда я сожалела о ране на своём исцарапанном пальце, которым я снова нащупала лишь осколки стекла.

Когда все лица и события позабыты, первыми, в конце концов, всплывают в памяти именно очертания природы — горы, деревья, — а потом уже, точно сматываемая пряжа, вытягиваются вслед за ними разные события, здания, еда и тому подобное, а люди лишь проглядывают где-то между, в спутанном беспорядке, и после превращаются в чахнущее воспоминание. Видимо, прошлое должно быть выброшено, как изношенный клочок воздуха. Люди вглядываются в угасающую даль, пока их шрамы не начинают сиять ещё ярче молодости и цветов.

Дождь омывает деревья весь день — это дуэль с землёй. Откуда ни возьмись, как бы по частям, накатывает ритмичная волна, окрашивая растения в красные и жёлтые тона. Та весёлая музыка, которой мы жаждем и которую так силимся удержать, похоже, заметно ускоряет ход времён. Голосов я уже не разбирала. Осень только началась, но в печи уже угли, и вся семья вышла на балкон послушать незатейливую мелодию, которую играют невидимые струны. С неба свисает ветка, похожая на стальную раму, и тент от солнца снят. Вяз теперь совсем голый. Время здесь, кажется, течёт в направлении падающих листьев. Всё, что увяло, рассеивается по небу, ожидая последнего, заключительного аккорда. Эта смена природы, этот размеренный порядок — надеются ли они на то, что на их устах ещё расцветут изумительные сны?

/Моя ночь/

Я снова впала в привычку засиживаться допоздна. И снова беру тайком портсигар брата и курю его любимые "Golden Bats" и чувствую бодрость, сон как рукой снимает. Они не так уж хороши на вкус, просто мне нравится давать мыслям поблуждать, пока курю. Удивляюсь сама себе — отчего вдруг так полюбила ночь? Воздух становится липким и будто давит на двери и оконные рамы. То, что искрилось днём, исчезает без следа, и я начинаю слышать что-то, бьющееся по земле. Может быть, это отзвук разговоров и шагов множества людей, бродивших по улицам, — они остались от дня вместе с лёгкой сыростью. В какой-то момент день просто гаснет — вот и всё, казалось бы, а разница так велика. Продолжается безмолвный покой, будто всё на свете умерло. Всё растворяется в ночной темноте, и швы времени проходят совсем близко от моих ушей. Если сидеть так совсем неподвижно, становишься лёгкой, точно сбросила одежду, — все теории, упорства и притворства сходят на нет, и я, должно быть, становлюсь хорошим, чистым человеком. Я вдруг готова стерпеть от кого угодно любой удар. Если велят заплакать — разрыдаюсь так, как никто другой. Я достаю эти пыльные камешки, что собирала долгие годы, и играю с ними. Вот пемза с островов Идзу, что осыпается белой пылью, вот обсидиан, а вот осколки агата, окаменелости с прожилками листьев и острые наконечники стрел, которыми давным-давно айны охотились на медведей, — всё это в моей маленькой коробочке. Когда я тру их рукавом, они издают странный, ясный свет. Кажется, словно внутри каждого камня сгустилась таинственная ночь.

И тогда я задумываюсь о цветах листьев, о черноте океанов и о спящих людях. И вдруг понимаю, что самые ужасные, самые гнусные вещи на земле происходят именно в этой необъятной тьме. По ту сторону ночи они уже совершаются. И на всём свете я единственный часовой.

/Дневник/

16 октября

Рано утром открываю окно и вижу, как из больничных ворот выезжает катафалк. При виде этого чёрного пятна, пробирающегося сквозь дымчатый дождь, у меня замирает сердце. Теперь жалею, что выглянула наружу. Днём, во время обхода, доктор Аоки говорит, что операция мне не нужна. А я-то надеялась, что мне разрежут это дурацкое место под грудью и выскребут оттуда всю гниль, истребят этого таракана болезни, что так долго меня мучает, — но теперь меня переполняют сожаление и неуверенность. Весь день мне нехорошо от того образа — чёрного пятна за окном.

21-е

Утром чувствую себя неважно, очень сонно. К вечеру пободрее, хотя температура поднялась. Прошу порезать мне консервированный ананас. После того как мне моют руки и ноги, делается заметно легче. Заходит Юри. Говорит, что собирается в Оцуку за носками, а на обратном пути накупит нуги и съест по дороге. Сразу после неё заходит брат. По нему видно, что он очень занят. Достаёт из сумки почту. Рассказывает мне, что творится за пределами этого санатория, и засиживается далеко за девять. Радуюсь, что ночь будто бы заметно укоротилась. Мне дают дозу снотворного. До полуночи читаю журналы. А потом принимаю таблетки и засыпаю. Около часа ночи мне вдруг становится совсем плохо, и я прошу сделать укол.

22 октября, солнечно

Может, дело в уколе со вчерашнего вечера, но меня сильно клонит в сон. Утреннее солнце льётся в окно. Загораю прямо на кровати. Купаться всем телом в осеннем солнце, обливаясь потом, — это очень приятно. Вот уже две недели как я в больнице. В коридоре все суетятся, потому что сегодня обход делает доктор Инада. Мне меняют постель на чистые белые простыни. Стайка стрекоз поднимается всё выше и выше в синее небо и исчезает. Удивляюсь, откуда их столько берётся. Когда смотрю в окно и вижу студентов и рабочих, идущих по улице, шевеля своими здоровыми на вид руками и ногами, мне тоже хочется иметь руки и ноги покрепче. Поднимаю руки вверх и кручу ими два-три раза, но они кажутся мне такими худыми, тёмными и грязными, что от этого становится тяжело. Говорю доктору Аоки, что мне не нравится лежать в больнице, потому что по ночам не могу заснуть, а он отвечает, что тогда мне стоит вернуться домой. Сегодня, кажется, должны наконец определить название моей болезни. Вечером приходит Юри. Рассказывает про школу, потом уходит домой. Брат не приходил.

23 октября

Каждое утро просыпаюсь в каком-то странном сонном состоянии — действие обезболивающего наверное. Рада, что утро выдалось неплохим, как и в последние дни. Сегодня есть аппетит, кажется, я съем что угодно. Время рентгеновского облучения. Тридцать минут. К ужину мне становится плохо, есть не получается. Может, дело в рентгене. После ужина лежу, полусонно с мокрым полотенцем на груди, и тут заходят Юри с братом. Юри показывает увеличенные фотографии со своей поездки в Хаконе и снимки из школы. Вместе смотрим альбом, с Нодзавой и остальными. Получаю подарок от Хидэо — из Никко. Прошу брата принести маринованную красную свёклу. В полдень учительница каллиграфии, сестра госпожи Аояма, приносит красивые гранаты. Мама в восторге — говорит, что никогда раньше не видела таких гранатов. В одиннадцать вечера мне делают укол морфина, и я погружаюсь в глубокий сон. Особо отмечу: впервые за две недели я смогла сама спуститься по лестнице, чтобы дойти до рентгеновского кабинета.

24-е

Череда дней, наполненных недомоганиями, однообразными настолько, что я даже не могу вспомнить, как прошёл день. Лежу в кровати, смотрю в небо, и всё — то, что ещё впереди, и то, что уже позади, — сливается в одно, и мне это не нравится. Одно из облаков было похоже на лицо Муссолини, и это было забавно. Похоже, рентген порядком меня выматывает. Брат пришёл уже после того, как погасили свет, присел на край кровати, и мы тихо разговаривали, пока все вокруг уже спали. Я рассказала ему, как соскучилась по хорошим соленьям, а ещё попросила принести книги, которые хотела почитать. Сегодня прочла примерно половину сборника эссе Хяккэна. Решила отказаться от укола и потерпеть боль сама. Тренирую свою волю — мне теперь уже всё равно, насколько эффективны эти лекарства.

25-е

День, когда совсем не хочется говорить. Доктор будит меня. Пока иду по коридору и спускаюсь по лестнице к рентгеновскому кабинету, медсёстры, бодро лезущие туда-сюда по своим делам, кажутся мне как-то странно сияющими. Глядя, как по улице едут машины, хочется сорваться и побежать. В эссе Хяккэна он пишет о смерти Сосэки. Судя по всему, при вскрытии обнаружили, что желудок у него был разорван, а в кишечнике скопились лужи крови. Не получилось сдержать слёз. Вечером приходит Юри. Рассказывает, что у неё в Аояме умерла бабушка. И что щенок до сих пор не открыл глаза. Провожаю её до парадной двери.

26-е

Брат приходит после полудня. Ещё через какое-то время приходят тётушка из Накано, Нэ и Кей. Приносят корзину фруктов. Кей говорит, что выучил три английских слова. Собака, Кошка, Арахис. Сегодня чувствую себя совсем неплохо, и от этого радуюсь. Кей садится на кровать и показывает, как он умеет рисовать кукол. Вечером заходит Кобаяси Цунеко. Примерно с того момента, как она уходит, дождь усиливается. Во время вечернего обхода доктор Аоки улыбается и спрашивает, держусь ли я. Думаю попробовать обойтись сегодня без укола. Может, обойдётся, раз днём не спала. Около восьми часов приходит Оно вместе с Юри. Посреди ночи на улице происходит большая драка и будит меня. Получаю письмо от Рицуко.

27-е, ветер и дождь

Сильная буря, с громом и молниями. Вижу, как за окном раскачиваются большие деревья. Может, из-за погоды, мне нездоровится — даже говорить не хочется. Брат приходит, несмотря на проливной дождь. Я была уверена, что сегодня уж точно никто не придёт, так что очень рада. С желудком что-то не так.

29-е

Утром Нэ приводит Кей. Приносят мне розы и игрушечного кота. Кей снова рисует у моей постели смешные картинки, а потом уходит домой. Делают рентген. Усталости чувствую меньше обычного. Поздним вечером заходит доктор Инада. Очень плохо слышу, как брат чихнул. Всю ночь мне ставят компресс. Обхожусь без укола. Бесконечно благодарна маме, которая ухаживает за мной, не позволяя себе даже ослабить пояс кимоно.

30-е

Хороший день. От одной лишь этой мысли у меня выступают слёзы. Нет ничего мучительнее, чем пытаться съесть завтрак. После полудня боль в животе немного отступает. Брат заходил, пока я спала. Он подбадривает меня разными способами — рассказывает истории про нашу тётю из Ёити, которая прислала яблоки. Люди откладывают свои дела, чтобы заботиться обо мне, и всё же мне кажется, что эта болезнь — не совсем моя. Просто не чувствую, что она действительно принадлежит мне. Хочу поскорее поправиться. Хочу снова ужинать всей семьёй за маленьким столом в нашем доме в Сэтагая.

31-е

Весь день мучаюсь от боли, мне делают три укола. Приходит Нэ. Собирается заглянуть к Хосаке. Делают рентген. Тяжёлый был день. И солнце такое яркое, что невыносимо.

1 ноября

Брат говорил, что собирается в Югавару, так что сегодня тихий день, никто не приходит. Вижу, как по другой стороне улицы идут студенты. Сегодня выходной, погода хорошая — не лучший день, чтобы сидеть взаперти. Читаю рассказы Кьелланда. Довольно хороши. Ночью — укол обезболивающего.

2 ноября

Приходит жена Момоты вместе с Нэ. Получаю гвоздику. Её тонкий аромат наполняет комнату. Навестить приходят жена Хосаки, Сабуро и Ясуо. У меня небольшая температура, болит спина, не могу встать. Я ем яблоки и груши. После полудня я болтаю довольно громко, во весь голос.

/Тика Сагава (1911–1936)