Текст рассматривает фильм Сергея Лозницы «Два прокурора» как исследование сталинской системы, где государственный террор являлся не избытком и аномалией, а встроенным механизмом самой логики власти. Автор подчёркивает, что именно непроработанная постсоветским обществом травма сталинизма создает почву воспроизводства его репрессивной структуры.

Украинский режиссер Сергей Лозница недавно представил миру свой новый полнометражный художественный фильм «Два прокурора». Фильм снят по мотивам одноименной повести Георгия Демидова — физика, ученика Ландау, который сам отсидел в колымских лагерях 13 лет и после написал ряд рассказов и повестей о жизни в ГУЛАГе. Повесть Демидова была написана в 1968 году, но опубликована только спустя 40 лет благодаря дочери писателя.

На первый взгляд кажется, что это очередная страшилка для оппозиционной публики: Большой террор как мазохистское наслаждение постсоветской интеллигенции, смотрящей немигающим взором на своих советских предшественников, пожираемых сталинским репрессивным аппаратом. Казалось бы, два прокурора стоят в этом ряду и призваны снова на новом витке показать Россию как царство тьмы.

Россия продолжает поставлять миру образы зла и насилия. ГУЛАГ давно стал именем нарицательным, как SILOVIKI, KGB, POGROM и Калашников. Тоталитарная травма не проработана, десталинизация не была произведена, памятники Сталину возвращаются, «Мемориал» признан экстремистской организацией (!), Музей истории ГУЛАГа в Москве закрыт. Покаяния постсоветского общества за прежние преступления не произошло; покаялась лишь часть самой совестливой интеллигенции и несколько политиков в искренне-конъюнктурных целях. Раскаяние вообще для так называемого русского человека относится к сфере внутренних душевных переживаний, но никак не к государству как социальному организму. Лубянка не была превращена в музей Большого террора. Преступления НКВД, ОГПУ, КГБ не были расследованы и осуждены. КГБ лишь на ходу повернулось в начале 1990-х «лицом к народу», чтобы тот больше не испытывал страх, и как феникс из пепла возникло в виде двуглавого орла под литерами ФСБ.

После всплеска гласности и полуоткрытия архивов широкий интерес к теме репрессий угас. В 2000-е годы террор и сталинизм были одомашнены и эстетизированы в многочисленных сериалах: у нас была великая, хотя и трагическая эпоха. А может быть, великая именно потому, что трагическая. Да и вообще количество доносов преувеличено, и их вред не очевиден. Добро пожаловать в Парк Большого террора советского периода. Дышите глубже, историческая дистанция вам в помощь. Короче, дорогой Иосиф Виссарионович, произошла чудовищная ошибка — и далее по тексту. Но это лишь одна сторона медали, которая назойливо болтается перед нами, тогда как ее оборотная — темная и архетипическая, прижата к "телу" испустившего дух, но продолжающего послежительствовать советскому монстру.

И вот выходит Сергей Лозница и говорит: «Пришло время посмотреть прямо в глаза этому советскому монстру. Его нужно понять, чтобы победить». И тут к диалектическому материализму не ходи — понятно, что Лозница, снимая фильм о сталинском СССР, произодит гомологию от советского минотавра к нынешнему монстру путинизма, вскормленному старыми неискупленными и нарастающими новыми жертвоприношениями. Поэтому, "Два прокурора" — по форме схожа с мифологической аркадой: молодой прокурор Корнев — этот новый Тесей, совершает визит в подземные лабиринты к минотавру — генпрокурору Вышинскому, проходя через череду препятствий и испытаний. Но Корнев — не Тесей, а сталинизм — не поверженный им минотавр, но продолжающая трупоедствовать даже в своем послесмертии узаконенная система государственного насилия. Поэтому этот визит молодого прокурора в спецкорпус тюрьмы НКВД является и приговором герою — его хюбрисом, ошибкой, непоправимой как в любой трагедии. Ведь и настоящая трагедия — это когда гибнет не один герой, а весь хор. Герой обречен с момента попадания в спецкорпус НКВД-шной тюрьмы в качестве прокурора по надзору. А вот хор — это все те миллионы безгласных, многие до сих пор безымянные жертвы репрессий, имена которых десятилетиями оставались неизвестными и собирались "Мемориалом". Память о которых сейчас снова затирается государственной политикой коммеморации.

В своем камерном и медленном до медитативной безысходности фильме Лозница отстраняется от обличительного перестроечного кино про Сталина и репрессии, где они выступали в качестве Трансцендентного Зла с большой буквы — типа «Пиров Вальтассара» Юрия Кары или «Ближнего круга» Андрона Кончаловского, наследуя скорее такой судебной драме как «Защитник Седов (1988) Евгения Цымбала или лагерной драме «Кома» (1989) Нийоле Адоменайте и Бориса Горлова.

Ритм фильму Лозницы задает долгое прохождение героя по коридорам и лестницам власти — институтам системного и как бы безличного насилия — тюрьме НКВД и Прокуратуре. Постоянное лязгание ключей, скрип открываемых решеток и дверей, спины и затылки охранников и работников прокуратуры, серозеленые стены с бурым оттенком, тусклый свет из зарешеченных окон, тяжелая и скрипучая мебель. Между этими проходами герой вступает в диалоги с представителями системы — долгие планы из бедных на смысл диалогов голосом или многозначительных молчаливых диалогов — взглядов друг другу в глаза, не мигающих, остекленевших, вперивающихся, пустых, расширенных от ужаса или подавленных. Пикировка взглядами молодого прокурора Корнева и НКВД-шной охраны медленно со скрипом открывающей двери, нехотя подчиняющейся опустить койку или оставить наедине. Молчаливые взгляды и разглядывание друг друга. Расширенный взгляд на внутритюремный двор с доходягами, один из которых срывается с лесов и погибает. Буднично. Прямой взгляд в глаза начальнику тюрьмы. Оценивающее разглядывание начальника тюрьмы: кто такой, зачем приехал, что за человек — молодой дурачок или сознательный враг. Герой Александра Филлипенко, старый большевик-арестант, прожигающий взглядом пришедшего к нему молодого прокурора Корнева: как он сюда попал, не очередная ли подлость со стороны НКВД. Пристальное вперивание взглядом прокурора Вышинского в Корнева.

Кастинг подобран точечно и мастерски. Вся массовка — непрофессиональные актеры, люди с криминальным прошлым. Генеральный прокурор Вышинский в исполнении Анатолия Белого — точнейшее попадание. Александр Филлипенко выступает в двух ипостасях — арестанта-большевика и старого безногого безрукого солдата с культей в поезде, рассказывающего вербатим про свои похождения к Ленину за пенсией. Это введенная режиссером в сценарий сцена из Мертвых душ Гоголя — адаптированная повесть о капитане Копейкине, вместо героя войны 1812 года герой 1914 года отправляется в Петербург, надеясь на вознаграждение за службу и компенсацию инвалидности. Этот солдат-инвалид — двойник старого большевика — отыгран Филлипенко едва ли не лучше вроде бы основной роли — голоса правды из узилища. Может быть, поэтому главный герой — молодой прокурор Корнев в исполнении Александра Кузнецова поначалу выглядит бледно, а порой растерянно. Но потом понимаешь, что ему ничего не нужно специально играть — его реплики отдают неуверенностью и сомнением. Только в кабинете Вышинского он разражается не свойственным ему многословием, красноречивым, но прекраснодушным.

Кроме бесконечных хождений по лабиринтам тюрьмы и прокуратуры, есть две сцены с дорогой: сначала герой едет в Москву к Вышинскому в поезде с простым людом. Потом из Москвы в купе с подставными «инженерами» НКВД-шниками, поющими под гитару про похорошевшую Москву при Сталине. Там и случается парадигмальный для всей фабулы диалог, проясняющий всю разницу между юридическим правом и советской НКВД-шной системой с её выбиванием признательных показаний — самооговором под пытками.

— Что делать, если преступления ещё нет, а враг уже есть? — спрашивает с ухмылочкой «инженер».

— Каждый советский человек, согласно Конституции, имеет право на презумпцию невиновности. Обвинительный приговор не может быть вынесен за несовершённое преступление и бездоказательно.

— То есть нужно ждать, пока враг совершит преступление? — с ехидцей вопрошает «инженер».

Корнев молчит. Разговор заминают, молодому прокурору наливают одну за другой, тостуя за порядок и закон. Но после этого уже всё ясно. Корнев — и есть тот враг, а эти два злых ангела сопровождают его на заклание.

Самооговор, самообвинение, самодонос, самопризнание — это и есть основа применяемого во время Большого террора тезиса генпрокурора Вышинского, согласно которому на обвиняемом лежит бремя доказывания оправдывающих его обстоятельств. Сегодня он снова в ходу в путинской системе правосудия. Это тоже юристы и «законники» — Путин и его однокашники по Ленинградскому юрфаку, помешанные на том, чтобы всё было по так называемому «закону». «Репрессии должны быть прикрыты законами», — и так далее.

И здесь становится очевидным различие между дисциплинарными практиками евробюрократии и сталинским репрессивным аппаратом. ГУЛАГ — это не просто известные нам по Фуко пресловутые «дисциплинирующие практики» (тюрьмы, больницы, школы) — то системное насилие, чей избыток присутствует в любой государственной институции. Хотя сразу на язык ложится метафора власти — это бюрократия и документооборот. В полной мере его не описывает и кафкианское погружение в бюрократическое насилие как невидимую, но всепоглощающую силу: мы знаем, что «Процесс», «Замок» и другие — это, в том числе, гипербола бюрократии как «монстра», который «пожирает» личность через правила, переписки и аресты, создавая ощущение безысходности и экзистенциального ужаса (см. «Любитель. Искусство делать то, что любишь» Энди Мерифилда).

ГУЛАГ и страх там очутиться — это не избыточное насилие власти, а фундамент всей сталинской системы государства как сети концентрационных лагерей с разветвленной иерархией спецтюрем.

«Генпрокурор Вышинский, пожалуй, первым из профессиональных юристов показал, что можно вообще обойтись без доказательств. Достаточно просто ругаться: "Мразь, вонючая падаль, … поганые псы, проклятая гадина". Потом он точно так же ругался и с трибуны ООН: "Прожженные жулики, мерзкие твари, проходимцы, бандиты, наглецы, презренные авантюристы". Это был особый стиль прокурора и дипломата Вышинского. Его стиль подхватила вся страна, на этом языке объяснялись учёные, писатели и руководители государства. Он не видел особой разницы между подсудимыми и министрами иностранных дел разных стран, которые собирались в ООН. И те и другие были врагами, которых следовало раздавить». © Леонид Млечин