Овен: мать-воин Пальцы стиснула, вся побледнела. Чем спасешься от вести такой? На рассвете пришёл еле целым, после битвы за красной рекой, уцелевший — из сотен единый. Уцелевший, безрукий, сказал: «Госпожа, Бог нас, видно, покинул. Господин, как и прочие, пал. Закрывайте ворота, осаду крепость выдержит, если успеть. Поспешите отдать приказанья, чтоб отсрочить злосчастную смерть». Королева речёт, делать — людям. Замок мост убирает со рва. Врач уводит гонца. Только чудом ворог башню не сможет сорвать. Королева, как велено было её мужем на случай такой, расставляет по стенам бессильных стариков и детей. За рекой чёрный полоз скользит, барабаны бьют, кричат победившие: в бой. Рот открылся, кровавая рана: «Милый, к ночи увижусь с тобой». Масло греют, котлы наполняют, лить на голову гостю-беде, женщин прячут в подвалах с дитями, от рыдания слепы уж те. Королева из ножен настенных вынимает один из мечей. Ход из замка известен подземный, как и всякому здешнему, ей. Вождь погиб, знать, в защиту осталась для своих подопечных — она. Не увидит блаженную старость с ним его молодая жена. Хорошо, что отцов крепок норов, научил обращаться с мечом, хоть и дочь, хоть мала, да здорова. Стали холод суровый знаком. На стене — малолетние дети. От реки приближается рок. Мать без страха выходит навстречу и, одна, поднимает клинок.

Телец: мать-наседка Ночевала девочка возле тёмной реченьки, на опушке леса ей выдалось уснуть. Мать искала доченьку, не спала и ночь, и день, всяко свято место, где дочери был путь. А найдя, накинулась, целовала милую, да ругалась оченно: ишь, петляла след. Дома нет волков и лис, под лампадой образ бдит, чтоб шальные оченьки не искали бед. Свой калач всех слаще там, печь тепло дарящая, на перине мягко лечь, отдыхать от дел. Только дочь не ластится, смотрит вдаль и вздох таит, ей познать свой хочется истинный предел. Ой вы ночи, ноченьки, власть имеет зов ваш, но — как не страшно в бездну лезть, в неизвестность бечь? Сколько ни неистовствуй, если вышел из дому уж ребёнок, силой не сможешь уберечь.

Близнецы: мама зпт вернись тчк Это Ласточка, Сокол, как слышно? Окопались, три дня ждём во рву. Вы, на небе, гораздо подвижней. Мы — приходим, куда позовут. Тут мальцы, еле есть восемнадцать, пишут письма. Они не дойдут. Я устала вестей дожидаться, но иначе — по их как? Капут? Это Ласточка, Сокол, ответь мне! Мины брюхом минуя, ползу. Поступила связисткой при свете, а во тьме — и солдат, и лазут. Возраст скинула, верят: молодка. Разве взяли б, узнав: сорок пять? Как отбросим фашистских уродов, хороша будет шутка, сказать. Это Ласточка. Сокол! Не знаю, жив ли ты, не видать виража. Ты считаешь, в тылу ещё мать, и лучше так. Тыла нет, там пожар. Не увозят обозов порожних. Только тот, кто смеётся, живуч. Слушай… нет… Будь, сынок, осторожней. Вместо провода — солнечный луч. Сын вернулся, победы достигнув. Нет села, затянулось травой. Мать погибла, молчала под пыткой. Тишину раскричало молвой.

Рак: мать-родина На краю земли, под большим холмом, там, где море плещется у края ног, есть (такой на свете он один лишь) дом. Но туда дойти — не сыскать дорог. Возле дома сад, а в саду весна, на деревьях цвет, у котов свой хор, за окошком мать, ждёт, конечно, нас. К ней пойти на зов — не даёт забор. Почему же так? Только там ведь дом! В детство не вернет память о былом. Смех и тихий шум, от волны к волне, что скрывает он, звук каких шагов? Изменяет форму всё, что есть во мне, от лица и рук до числа врагов. Зеленеет сад, как весне черёд, время крутит цикл, смерть не пустишь вспять. Наше тело — пыль, раз оно умрёт? Пыль, но без него нечего сознать. Мы из детства родом, да не целиком. Нечто живо в нас, чему мир — не дом.

Лев: мать-одиночка А. П. 25 ноября 2021. С днем рождения, чародейка. Родила меня мать в затмение, света не было, только звук. Люди видели в том знамение, что обрушится всё вокруг. Раз средь дня пришла ночь, рогатый сделал вылазку в божий свет. Мама пахла душистой мятой, знала травы и их секрет. Знаться с нами — что знаться с бесом, нас чурались, отец погиб, жили в домике возле леса, друг мне был каждый куст и гриб. На базаре, крестясь, толкали, денег грешных не надо, знать. Полдеревни своим отваром излечила от хвори мать. Помню сумрак, в оплаве свечка, мама — профилем к зеркалам. Чтобы с ней они… человечней, что угодно я б отдала. Женщин ярких не знают лично, зато видят, куда и с кем. День был ясным, когда публично к нам пришли (было мне лет семь), их под сотню, нас только двое, говорят, мол, каратель свят, ведьме-матери и отродью пред судом время представать. Мрак темницы, как мрак рожденья. Её взяли; раздался крик. Я сидела, свернувшись тенью, в углу камеры. «Не дури, — мне охранник сказал, открыв вдруг дверь тяжёлую, — ну, пойдём. Вам конец, уже ямы срыты. Ты, дитя, не виновна в том, что знахаркою мать прослыла, а затмение — сказки, ложь». Подошла к нему я, закрыть чтоб дверь, сказавши: «Спасибо, что ж. Я ей дочь, не сбегу, не струшу, инквизиторам плюну в пасть». Дед-охранник не стал дослушивать, смог — сильней был — меня украсть. Его бабка ворчала в ворот, но смирилась: взяла в свой дом. Я сбежала, как только ворон полуночный махнул крылом. Под плащом скрыла черный волос, под плащом скрыла чёрный взгляд. Мало ль девочек есть похожих, не носящих под кожей яд. Говорят, что костей здоровых (назад в камеру мать несли) не осталось. Был день багровым, к эшафоту тропа из лиц, все кричали: исчадьям ада — смерть! Иисус их учил любить. Мне семнадцать. Я помню смрад и дым костра. Не могу забыть. Трав отвар, лунный свет на стали, в чаше кровь, очертанья рук. Как относятся, тем и станем. Вся деревня умрёт к утру.

Дева: материнский комплекс Кабинет, аналитик, кресло. Я сижу, вспоминая мать. Моё детство не интересно, его нечего вспоминать. Её ласка — порядок в доме. Её отдых — кровать, мигрень. На работе всё время, кроме дня, где дамам несут сирень. Я не жалуюсь, был накормлен, чист и даже одет вполне. Мы отца потеряли в коме. Из неё он ушёл, мы — нет. Мать любила холодный разум, научила меня уму. Почему же я здесь, за разом раз — и сам что-то не пойму. Был рассудочен, очень сдержан. На работу ходил, но вдруг нервный срыв, — и не будет прежним мир, он лопнул, как мыльный круг. Кто я, что я? Тайник за мыслью. Аналитик опять про то ж. В детских травмах не много смысла. Факты — правда, а чувства — ложь. …Мать лежит, телевизор над ней. Я несу ей рисунок: дом. «Как тебе?» — говорю. «Нормально. Уберись, а рисуй потом. Все уроки доделал?» «Нет». «И?» Я рисунок — за спину, мну. Вздох. В экране смеются дети. «Я устала. Оставь одну». Кабинет, аналитик, кресло. Недолюбленный, говорит. Долюбить себя есть в нас средства, а иначе — хандроз, артрит. …Русый волос, подушка пахнет порошком, будто тела нет. Она кашу даёт на завтрак мне уже вот как тридцать лет.

Весы: мать-отличница (перекличка 2015 и 2021) 1. Когда привычно быть одной, и ничего не удивляет, мыслишка забредёт, бывает: «Как он? А, впрочем, всё равно». Так глупо — нежничать, ласкаться. Прошёл век женщин "для мужчин". Казаться слабой нет причин, но сотни — сесть за диссертацию. Не опираюсь на плечо ничьё, сжимая рот упрямо. Ты знаешь, я старею, мама. И возраст даже не причём. 2. Ты, как аммонит, красива: древняя, витой хвост — змеи чешуя. В тебе средоточие силы, если сила — нарост безжизния. Когда-то моллюски могли бы, имей они речь, сказать: дом. От дома остались лишь глыбы, уют не сберечь на потом. Чему ты меня научила? Нет дома, куда ни пойди: «На дно канешь с первым почином, изменчивость впереди. Мечты не важнее пепла, который лизнул прибой». Я — чёртов моллюск, я слеплен, чтоб окаменеть с тобой.

Скорпион: мать-убийца Я, как вышел тогда с балкона, полуголый, рыча и воя, так не видел уютных комнат, где мы жили вдвоём с тобою. Ускакал за луною полной, в лес, подальше от стен и правил. Наконец-то мне мир позволил свои мышцы и рот расправить. Волк не злобен, пока ни тронешь, хищник — свойство, а не порочность. Только мысли о милом доме проверяли меня на прочность. Мы с тобою, пожалуй, ровня, изо всех них единой, мама, наше равенство не по крови: далека ты от скуки храмов. Я уверен, душой свободна, ты оценишь мою дорогу, можно жить, как тебе угодно, упуская совсем немного: серебра берегись, коварно, от селений держись подальше… Я бегу, приминая травы, я от счастья едва не плачу. Зверь свернулся обратно в кожу человека, глаза же — волчьи. В дверь стучу, дом наш всё такой же, не слабеет обзорность ночью. Что с другой стороны светила, то узнал я: пришлось узнать. С серебром ты мне дверь открыла, резко, в горло — по рукоять.

Стрелец: мать-настоятельница Говорила мне мать: — Жизнь сейчас, но не здесь почему-то, не здесь, где и справа, и слева кричат: «Нам ты должен, собьем с тебя спесь». Задолжал, народясь. Жизнь одна, но у всех, у других — не твоя. У общины есть правила: над каждым членом, как сторож, стоят. Жизнь не здесь, потому что живём для других: школа, свадьба, отбой. Кто решил, смысл всякому — в том? Тот, кто думал: как он, мы с тобой. Чтобы "здесь" быть, из клетки уйди. Чтоб "сейчас" быть, спроси: я-то кто? Где-то там не найдёшь дивных див, в своём сердце найдёшь их зато. Жизнь других — потому что они будто даже довольны собой. Это маска; сквозь маску взгляни. Там отчаянье: свадьба, отбой… Нравственен человек не в приказ, а по совести. Сердце — мораль. Мать ушла, но её каждый раз слова слышу, как час выбирать.

Козерог: мать-дочь Молода была, ну очень, даже нет, скорей юна. Встретив парня, с ним полночи отдыхала допьяна. Милый клялся, будет рядом. Испарился поутру. Не вздыхала, выла: «Ядом отравил меня. Умру». Не погибла, хуже: с пузом. Родила, сбежав, одна. В съемной хате пел Карузо, холод тёрся у окна. От родителей забота — убивать любую страсть. Пусть не ищут: "идиотка" до свободы дорвалась. Я её не помню старой, старым с детства был я сам. Нёс ответственность и даром обращался к небесам: «Пусть не плачет больше мама, пап не водит, не нужны!» Иногда ходили в храм мы, там-де нету сатаны. Перестали постепенно. Говорила без прикрас: «Тот мужчина самый верный (будет важен не на раз), с кем ты вышла из постели, не вошла, а вышла: сын». Взрослым странно быть, те делят кожуру от колбасы, и кричат: моя, поди ты прочь, нет, прав я, я права! В десять не осталось мочи то терпеть: пришла трава. Во дворе курили ганджу, я попробовал, зашло. Дома — хор кошачий, лажа нот царапала стекло, а, курнешь, покой, свобода. Вся ответственность снята. Мне под тридцать, и с тех пор не изменилось ни черта. В съёмной хате — я и мама. Преходящи, как назло, и её друзья по храму между ног, и мой, число потерявший, список женщин. Кого любишь, те бегут. Раз доверчив, искалечен. Кто клянется, тот и Брут.

Водолей: мать не мне Сестре, А. В. Таких, как она, не бывает, а впрочем, смотрите: летит, будто веса в ней нет. На сцене, как дома. Стать примой пророчат ей первые полосы местных газет. Стопу, как бамбук, загибает без страха, прыжок — точно держит невидимый хват. Таких, как она, раньше ждать могла плаха; теперь люд иной; от любви разорвать способен он только… Ну надо же, надо ж! Из плоти, вживается в тысячи грёз. Быстры слишком музы для долгого "замуж", парят высоко над тяжелым "всерьёз". Спектакль позади, зритель слёзы глотает, её хороня каждый — тясячный? — раз. Сама балерина, как в пачку, в мечтанья толпы одевается. Холоден глаз. Она лучше всех изучила эмоций названья — и сорт их, и способ взять в жест. В её тренированном теле, реторте, совместно танцует под сотню невест, сидит — ни одной. Без динамики пусто. Идеи ей дом, хороши те в уме. Таких, как она, не бывает. Искусство подразумевает свободу от мер. …Я жду её дома, семь нянек — без глаза, дитя многокомнатных грустных квартир. Мне много не надо: попал бы зуб на зуб от холода. Холод — и есть её мир.

Рыбы: мать твою налево С отсылками к Дюма. Я к ней ворвалась без стука (был тихий полночный час), бряца́я доспехом ратным (лохматая, при свечах), три лошади уморила, забыла в пути про сон. Со мной не пришел любимый, что был в её лоск влюблен. Мы дра́лись за мир (сражалась плечом я к его плечу), прошли и огонь, и воду (моих он не ведал чувств), бесчестить границ не дали бесчестного короля. Он мёртв, я жива, мне воздух достался, ему земля. Я к ней ворвалась без стука, застала с шитьем в руках, агатовый и жемчужный — манжет и кистей шелка, монарх воспылал к ней страстью, пронзила его искра. Закрывшись в именье, брюхом разбухла теперь сестра. — Что, фрейлина королевы, — здороваюсь, — как оно? Сидеть, как монашка, в башне, на небо глазеть в окно? Жених твой, мой друг… пал в битве. — Как пал? — не печальна, нет. Ресниц её темный контур содержит в себе ответ. — Невестой была тому ты, кто чище святой мечты, письмо получить успел он, как льнешь в будуарах ты к правителю, что не правит, как видим, и удом сам. — Пожалуйста… — Нет в том проку. За жалостью — к небесам. Когда проливали кровь мы за каждый клочок земли, когда он упал, пронзенный стрелой, и лежал в пыли, когда я, себя не помня, кромсала — виновных? чушь! — Где ты нас ждала, сестрица? Тебя я спросить хочу. Бледна она и красива, как свечка: оплыв, злата, молчит, подбирает фразу — зачем? я с мечом слита, мне чужд этикет придворный, противен витой рассказ. — Тебе, — молвит, — кровь лить впору. А мне — будуар как раз. Такая моя природа. Так вышло. Мне очень жаль. Король проявил вниманье, галантнее был пажа. Вас ждать? Шли недели… годы! Решила я: сдаться — сласть. — Но не навсегда ведь, знала ты, гаснет под утро страсть! — Но жизнь тоже гаснет с утром. Жизнь тоже не навсегда. Не жить теперь разве? Смерть нам огромный, сестрица, дар, без смерти мы чувств не знали б, счастливые, будто скот, который хозяин честный, с улыбкой, под нож зовёт. А мы сознаем рожденье и смерть. Мы способны стать чуть большим, чем уготовил нам Бог иль Природа-мать. — Застыла, узором тканным, она. Стук: два сердца в ней. Я гибель несла, без стука ворвавшись. Рассвет сильней.