Всю свою жизнь — всю эту нескончаемую груду лет — сколько себя помню, я только и делал, что пытался угодить. Отцу — завязывая шнурки так, как он учил, а не так, как удобно мне. Воспитательнице — допивая ненавистный кисель на полдник, лишь бы не морщила губы. Маме — записавшись в кружок духовых инструментов. Никто меня не заставлял — я сам как будто понимал: это правильно, полезно, у меня же слабые лёгкие. Потом — физруку, которому почему-то было важно, чтобы левша бил по мячу правой ногой. Учительнице русского — выбирая «правильную» тему для «свободного» сочинения. Снова отцу — поступив в университет на строителя. Жене — расслабляясь по выходным винцом вместо водки. Соседу — перепарковав старенькую «Кию» на десять метров левее. Маме. Сестре. Коллегам. Боссу. Я угождал всем по кругу, будто это было мое единственное предназначение.

Я не помню, когда умер. Или умер ли вообще. Просто в какой-то момент мир вновь вспыхнул в сознании — будто кто нажал кнопку «Play», и огромный трехмерный экран вокруг меня ожил, задвигался, заговорил.

Передо мной — огромный зал «Детского мира». Любимый магазин прошлого. Первый этаж кипит людьми: выбирают, трогают, оценивают. Детский визг перемешивается с писклявыми мелодиями механических игрушек, ревом роботов и полицейских машин, урчанием пластмассовых вертолётов. Ещё вчера я был среди них. Может — и сегодня. Время растворилось, превратив все воспоминания в вязкую кашу дежавю.

Мы с дочкой пришли сюда ей за подарком. Она выбирает вертолёт. Я радуюсь по-настоящему, как ребёнок. Ведь не куклу какую-нибудь, не раздражающий синтезатор — а вертолёт! И какой! О таком я сам мечтал всю жизнь.

Жизнь… сон из обрывков, которым уже трудно верить.

Дочка бежит по пустому пляжу, сжимая пульт управления. Ветер играет с вертолётом, бросает его, как перышко, но она упорно старается поймать управление. Наконец удаётся — аппарат плюхается в желтый песок.
«Папа! Папа, у меня получилось! Он слушается!» — кричит она и, смеясь, бросается ко мне.
«Я так счастлива!» Счастлива.

А теперь меня нет. И некому поделиться со мной своим счастьем. Это я почему-то знаю точно. И от этой уверенности становится горько.

Из шумного вороха звуков вновь выныривают детские крики — восторг, капризы, разочарование. Чуть в стороне, под лестницей, стоит одинокая новогодняя елка, никому не нужная в этом мерцающем аду желаний.

Я спускаюсь со второго этажа — скучного, с одними штанами, обувью и тетрадками. С пролёта первый этаж кажется живым муравейником. Даже теперь, взрослым и, возможно, мёртвым, приближаясь к отделу игрушек, я ощущаю то самое детское, магическое: ожидание чуда, дыхание замирает, сердце делает лишний удар. Но это всего лишь спазм погасшего сознания.

У подножия лестницы я вижу её. Точнее — его. Домового, которого я подкармливал последние лет десять. На нём пёстрый домашний халат в лилиях и пионах, на носу — очки в тонкой оправе, волосы собраны в тугой седой кокон.

— Гуляешь? — неожиданно звонко спрашивает он.
— А что, нельзя? — удивляюсь я. — Ты чего в таком виде?
— Хм. Ты бы себя видел.

Я опускаю взгляд — хочу убедиться, что на мне зимний пуховик, джинсы, ботинки… Но ничего нет. Ни ног, ни рук, ни тела. На миг накатывает паника — и так же быстро отступает. «Ну и ладно», —спокойно принимаю я.

— Люблю это место, — оправдываюсь перед домовым. — Хорошо тут. Счастливо.
— Ага, — кивает он. — Тебе к дядьке надо. В Болотово.
— В Болотово? Двести километров. Я без машины.
— Такси возьмёшь.

Я пожимаю невидимыми плечами.

— Ладно. Домой заеду, переоденусь.
— Туда тебе нельзя, — печально качает он головой. — Дом затянет. Потом не выпустит. Как в детстве: зазовут на обед — и всё, не отпускают.

«Верно», — мелькает мысль. Перед глазами вспыхивают образы: женщина в чёрном платке — жена? девочка рядом — дочь? Простынями завешенные зеркала. Свечи.

Домовой чихает от табака и прячет табакерку обратно в карман махрового халата.

— Шура и Саша уже там, — говорит он. — Иди. Не мучай старика.

Я прохожу мимо него к витражным дверям. «Хорошо, что нет зеркала, — думаю. — Оценивать себя приходится только с чужих слов. Или плевать на всех и верить себе. Нарисовать идеального себя — и жить так. Ведь сравнить всё равно не с чем».

Снаружи льёт дождь. Холодные капли точат грязные сугробы. Я втягиваюсь в себя. Но делать нечего — иду искать такси.

Толпа переходит дорогу. Рядом тормозит зелёная «шестёрка» с шашечками.

— В Болотово? — спрашиваю.
— Всё равно, — бурчит водитель.

Я сажусь, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и смотрю на плывущий мимо город. «Болотово… Город дождей и наркоманов. Город детства. Велосипеды, стройки, видеозалы, школа, первая любовь… Запах патоки и самогона. Люди с гнилыми от фтора зубами. Дядька тоже был с гнилыми. Или ещё есть?»

Когда-то он был тренером по плаванию. Теперь — сторож в бассейне.

— Поехали на стоянку, машину заберу, — говорю я.

Таксист молча сворачивает. Через несколько поворотов мы выезжаем на пустырь. За бытовкой стоит моя «Кия». Вернее — то, что от неё осталось. В хлам.

— Ясно, — констатирую, — Поехали.

В Болотово въезжаем с первыми сумерками. Центр украшен к Новому году. Потом — фабрика имени Ленина. Спиртовой завод имени Ленина. Смешно.

Мы плетёмся мимо колючей проволоки и камер наблюдения. «Стратегический объект», — усмехаюсь.
Наконец забор кончается, и появляются огни бассейна. Тёплый свет, знакомый запах хлорки словно зовут меня обратно в детство.

— Приехали, — говорю я.

Выбираюсь наружу. Достаю бумажник — старую привычку — и оборачиваюсь. «Шестёрка» исчезла.

У входа стоят двое: высокий — в пальто с пелериной и цилиндре, опирается на лопату; низкий — в матросском бушлате и тюбетейке, с киркой. Перегар, притворная скорбь — чистые могильщики.

— Шура и Саша?
— А ты не знаешь? — отвечает низкий.

Мы оказываемся у чаши бассейна. Рой детских тел, всплески, свистки — всё пропитано счастьем, которое я когда-то умел чувствовать.

— Нам туда, — кивает Шура на дверь «Только для персонала».

Проходим насосную, потом подвал. Саша останавливается:

— Дальше сами.

Внизу — крошечная коморка. На старой панцирной кровати — дядька. Худой, серый, дрожащий.

— Кто ты?
— Не знаю. Забыл. Идём?
— Куда?! У меня смена. Важный объект!

— Дождёмся сменщика, — предлагаю.

Время тягуче, пусто. Комнату наполняет хлорка и страх.

— Почему ты пришёл? — спрашивает он наконец.
— Надо провести тебя.
— Куда?
— Не знаю. Но я люблю провожать. Это как проводить девушку домой: вроде и сама дойдёт, но с тобой надёжнее.

Задумываюсь.

— И всегда есть надежда там остаться. Ты пока в душ сходи.

— Зачем? — удивляется старик. — Я вовремя моюсь. И стираюсь.

На мое молчание подозрительно шипит:

— Ванька сменщик настучал? Падла. Да от него самого пованивает!

Он идёт в душ. Возвращается.

— Готов. А Ванька тогда, пусть сам объект принимает, без пересменки. Пошли!

Наверху нас встречают Шура и Саша. Выходим через заднюю дверь.

Снаружи — средневековая улочка, забитая людьми. Лохмотья, наряды, дети, калеки. Все — с немой мольбой в глазах. Они говорят со мной, все сразу, но я не понимаю ни слова.

Мы идём по брусчатке, пламя в железных бочках бьёт крошечными языками света. Его хватает чтобы вырвать из тьмы потрескавшиеся от времени каменные стены. Толпа расступается и смыкается за нами, продолжая преследовать и роптать. Белки усталых глаз горят. Мне знаком этот жар. Пламень предательской надежды. Я знаю: эта сука снова их предаст.

Перед каменной лестницей на крепостную стену дорогу нам заступают четверо детей — черные, исхудавшие, словно чертята трубочисты.

— Возьми меня! Я заплачу! У меня есть чем! — кричит один, протягивая две монетки.

— Это ракушки. Кого обманываешь? — говорю я сам не зная почему.

Он начинает плакать. Остальные подхватывают — и ропот превращается в рёв. На меня наваливается волна жалости такой силы, что сердце почти рвётся.

Мне жаль их всех. До боли. И я хочу забыть эту боль. Стереть её из своей дырявой памяти.

— Давай возьмём его, — сдерживая ком в горле, говорит мне дядька. Его глаза блестят от слёз. Он выглядит растерянным и напуганным.

— Могу провести только одного, — властно говорю я, удивляясь собственному тону. — Выбирай: ты или он.

Старик виновато опускает голову.

— Вы двое, — приказываю я Шуре и Саше, — освободите проход.

На лестничном пролёте нас останавливает белоснежный аргентинский дог. Я никогда не любил собак. Пёс тоже не любит людей — ни живых, ни мёртвых. Оскалившись, пропускает только двоих.

Останавливаемся на краю разрушенного моста. На той стороне высокий утёс. Склоны в густой траве и залиты солнечным светом. Это место манит. Я знаю — там хорошо и спокойно.

— Мне нечем тебе заплатить, — говорит дядя. — Как быть?

— Отдай мне свои часы, — приказываю я.

Мужчина протягивает коробочку с забавными шестерёнками и пружинками, обозначающие четвертое измерение.

— Иди, — киваю я в сторону обрыва.

Он шагает в бездну. Невидимый паром ловит его и плавно переносит через реку забвения.

 — Не оглядывайся, — кричу ему в след.

Оглядывается лишь тот, кто сомневается.

Возвращаюсь к лестнице. Внизу ждут помощники — Шура и Саша.

— Разрешите предположить, месье, — начинает Александр. — На этот раз вы остались на берегу?

— Да, — отвечаю. — Не стал переправляться. Оставил своё «помню».

— Зря, — встревает Шура. — Я бы хотел всё забыть.

— Я тоже, — шепчу и чувствую адское пекло воспоминаний.

Вырываюсь из кипящего чана, вернувшись в «здесь и сейчас».

— Идём, — приказываю я, взглянув на толпу отчаявшихся грешников. — У нас много …