Ник Срничек. Акселерационизм — эпистемический, экономический, политический
Перевод статьи Ника Срничека о знании, планировании, поиске свободы за пределами капиталистической необходимости
В недавних дискуссиях «акселерационизм» возник как выражение, претендующее на объединение широкого спектра, казалось бы, разнородных движений: от ультрасовременной эпистемологии до прометеевских грез, космистского утопизма и посткапиталистических форм экономической организации.¹ Моя цель — обозначить некоторые связи между этими тенденциями, особо подчеркнув тонкое различие между эпистемическим и политическим акселерационизмом. Первый указывает на подход к знанию, связанный с расширением его области, синтезом разрозненных полей через творческие связующие конструкции и разветвлением пространства рациональных оснований. Это просвещенческие принципы критики и рациональности, отделенные от своей исторически случайной гуманистической опоры. Политический акселерационизм, в свою очередь, указывает на посткапиталистический порядок, где ограничения нынешней логики накопления будут разрушены, а производительные потенциалы общества высвобождены. Сначала эта статья рассмотрит несколько спекулятивных соображений о связи между этими двумя акселерационизмами. Затем она попытается дать предварительный ответ на вопрос: на что указывает акселерационизм в политическом контексте? Наконец, она предложит несколько размышлений о том, как технологические модели и эстетика могут содействовать такому акселерационизму.
Начнем с вопроса об акселерационизме — с вопроса о том, что именно составляет общую основу всего этого. Есть ли такая общая основа? Есть ли вообще содержательный смысл у термина «акселерационизм»? Меня самого интересовала прежде всего политическая сторона, тогда как, например, интерес Резы Негарестани, по-видимому, сосредоточен главным образом на эпистемических аспектах. Постепенно стало ясно, что здесь действуют две идеи акселерационизма: эпистемическое ускорение, связанное с расширением знания и синтезом различных областей; и политический акселерационизм, который по существу предполагает использование определенных технологий и социальных организаций для увеличения собственных способностей — и всего такого рода.
Затем либо Бенедикт [Синглтон], либо Пит [Вулфендейл] подчеркнул, что свобода является фундаментальной общностью всех этих форм акселерационизма. На эпистемической стороне свободу следует противопоставить любому натурализованному или имманентному видению свободы, выведенному из какого-либо уникального свойства человеческого состояния. Свобода здесь означает связывание себя рациональным правилом и следование ему. На политической стороне появляются технологии и рамочные элементы социальных, политических и экономических институтов, которые делают возможной реализацию такой свободы. Поэтому общая акселерационистская цель должна быть обозначена, словами Бенедикта, как «генерализованная эскапология» (generalised escapology)² — неослабевающий проект размыкания необходимостей этого мира и превращения их в материалы для дальнейшего конструирования свободы, в медиумы ускорения человеческих существ за пределы нынешних ограничений.
Я хочу попробовать подумать об этом, связав эпистемический акселерационизм с политическим, а затем сделав несколько предварительных шагов к тому, чтобы пропустить эту связку через экономическое знание в его нынешнем виде. Прежде всего речь идет о неоклассическом экономическом моделировании — о тех моделях, которыми пользуются МВФ и Всемирный банк, чтобы понять, как именно экономические политики будут взаимодействовать с миром и внутри мира.
Эпистемическая критика этих моделей может фактически привести к аргументу в пользу чего-то вроде посткапитализма. Два примера. Первый: в основании такого рода неоклассической экономики лежит идея равновесия. Идея о том, что между спросом и предложением существует определенный набор точек, определенный набор цен, позволяющих достичь равновесия. Это основание неоклассического моделирования. Проблема в том, что когда в 1954 году была доказана эта теорема — о существовании равновесия, — никто не предложил аргумента о том, как экономика в действительности должна прийти к этой точке равновесия. Просто предполагалось, что такая возможность существует, а значит, всякая экономика должна ориентироваться на нее.
Сегодня мы понимаем, что необходимо учитывать экономику неравновесия (disequilibrium economics): идею о том, что экономика не обязательно стремится к равновесию, что в ней могут возникать положительные обратные связи и другие механизмы, ведущие к резким колебаниям. Если учитывать неравновесие, возникает необходимость в некоторой управляющей руке, которая модулирует экономику и уводит ее от неолиберальной экономики свободного рынка. Поэтому, как мне кажется, в одном смысле эпистемический акселерационизм — эпистемическая критика этих экономических моделей — действительно ведет к аргументу в пользу чего-то вроде посткапитализма. Когда миф о равновесии отброшен, вопрос смещается от производства «естественного» рынка к проблеме наилучшего способа планирования экономики.
Второй пример: один из основополагающих аргументов в пользу капитализма, выдвинутых Фридрихом Хайеком в 1930-е годы, касался дебатов о социалистическом расчете. Речь идет об идее рынка как наилучшей машины обработки информации: именно это рынок делает лучше всего, а система цен служит средством эффективной, действенной и быстрой передачи информации по всей экономике. Аргумент Хайека и фон Мизеса заключался в том, что социалистические плановые экономики на это неспособны; им приходится направлять информацию в централизованную бюрократию, где чиновники решают, как устанавливать спрос и предложение, а затем передают указания на фабрики. Утверждалось, что такой социалистический расчет необратимо менее эффективен — медленнее и расточительнее, — чем расчеты, производимые рынком децентрализованно. Это один из основополагающих аргументов в пользу капитализма. И я думаю, что в 1930-е Хайек действительно был прав: у нас просто не было возможностей превзойти рынок как информационную систему. Но сегодня интересно то, что у нас уже есть ряд технологий, позволяющих переиграть рынок в некоторых играх.
Теперь аргумент Хайека можно обратить против него самого и использовать в пользу чего-то вроде плановой экономики — как у Пола Кокшотта — или некоторой формы децентрализованного планирования, как в примере Cybersyn.³ В этих двух случаях, как мне кажется, эпистемический акселерационизм может содействовать переходу к политическому акселерационизму. Последний элемент здесь — понятие свободы как связывания себя рациональной нормой и понимание этого связывания как увеличения и расширения наших способностей к действию. Из этих двух аспектов можно начать мыслить переход к чему-то, находящемуся за пределами капитализма, и мыслить его через категорию свободы.
Один традиционный аргумент утверждает, что свобода — это свобода от труда. Он имплицитно присутствует у Маркса в идее, что утром ты занимаешься одним, днем другим, вечером третьим, и большая часть этого времени является досугом: в коммунистическом обществе, которое описывает Маркс, труда очень мало. Думаю, это верно: свобода от труда должна быть одним из главных требований посткапиталистического общества. Но это бедное понятие свободы (thin idea of freedom) — свобода как простое отсутствие ограничения. Более содержательное понятие свободы, по-моему, можно сформулировать в терминах Николая Федорова: как наличие «общего дела» человечества, чего-то, что можно сознательно строить ради расширения наших способностей — будь то колонизация космоса, как у Федорова, или иной большой коллективный проект.⁴ Это добавляет содержательность к идее посткапиталистического общества, выводя ее за пределы традиционных марксистских представлений: такое общество также предполагает общие задачи.
Какую роль в таком проекте играет эстетика? Эстетика здесь указывает на одну из главных проблем эпистемического и политического акселерационизма: как преобразовать вычислительное возвышенное, возвышенное данных, в формы, пригодные для наших ограниченных обезьяньих мозгов. Иными словами, как превратить нечто вроде сложной экономической модели в инструмент манипулирования экономиками?
В таком проекте эстетика связана с дизайном как средством манипуляции, а не с красотой. Она занимается переводом технического возвышенного — банального чувства изумления перед сложностью — в эффективные инструменты навигации и трансформации.
Слишком часто когнитивное картографирование (cognitive mapping) в эстетическом поле не выходит за пределы технического возвышенного: оно наносит на карту интимные и детальные связи между лидерами, деньгами, властью, классами и финансовыми интересами. Хотя такие когнитивные карты могут быть красивы, они обычно лишь заново воспроизводят проблемную сложность глобального капитализма. Различные попытки придать глобальным финансам эстетическую форму часто спотыкаются о ту же проблему: они с изысканной точностью картографируют финансовые сети, но не дают практического рычага для изменения финансового мира. Обратная проблема возникает там, где визуализация данных вновь и вновь принимает одну и ту же банальную форму сетевой диаграммы. Здесь слабое чувство красоты смешивается со слабым ощущением когнитивной управляемости, а гетерогенность мира теряется в узлах и ребрах анализа социальных сетей.
Новое программное обеспечение для моделирования Minsky намечает один из путей визуального посредничества между сложностью и доступностью.⁵ Minsky работает через визуализации экономики — прежде всего денежной системы — и не требует опоры на программирование как исходное условие. Оно делает экономическое моделирование более доступным и одновременно дает инструменты для его простой модификации. Модель масштабируема целиком: от детальных репрезентаций отдельных агентов до крупных моделей денежных систем. Хотя полноценное построение моделей все еще требует математической и компьютерной грамотности, эти инструменты позволяют пользователям экспериментировать с ними и развивать их за пределами традиционных экономических моделей. Они могут дать часть когнитивных технологий, необходимых для детальной критики существующей системы на ее собственных основаниях, для создания навигационного медиума, делающего динамику глобального капитализма понятной, и, наконец, для начала размышления о том, как мог бы выглядеть посткапиталистический, постсоветский экономический порядок.
Вот что может помочь в нынешней конъюнктуре: экономические модели, принимающие программу эпистемического акселерационизма; модели, которые переводят сложность мира в эстетические репрезентации, дают практическую точку захвата для воздействия на мир и ориентированы на политико-акселерационистские цели построения и расширения рациональной свободы. Они могут стать и навигационными инструментами для нынешнего мира, и репрезентационными инструментами для мира будущего.
___________________________________________
1. See Mackay and Avanessian (eds.), #Accelerate.
2. See B. Singleton, ‘Maximum Jailbreak’, in Mackay and Avanessian (eds.), #Accelerate.
3. See P. Cockshott and A. Cottrell, Towards a New Socialism,
http://ricardo.ecn.wfu.edu/~cottrell/socialism_book/new_socialism.pdf; and on Cybersyn,
4. See N. Federov, ‘The Common Task’, and B. Singleton, ‘Maximum Jailbreak’, in Mackay and
Avanessian (eds.), #Accelerate.
