Текст Патриции Рид Xenophily and Computational Denaturalization был опубликован в 2017 году в рамках проекта Artificial Labor e-flux и остается удивительно точным для нашего настоящего. В центре — вопрос о том, какие концептуальные модели заранее очерчивают возможные технологические, политические и социальные миры. Рид пишет о кризисах, которые уже не помещаются в человеческий масштаб: экологическая катастрофа, алгоритмическая предвзятость, автоматизация похожего, слабость привычных форм субъективности. Алгоритм не нейтрален и не демоничен сам по себе, действуя внутри диаграмм (расовых, гендерных, социальных, экономических), которые заранее задают, что будет распознано, посчитано, исключено или принято за норму. Ксенофилия — способность быть измененными встречей с чужим: нечеловеческим, машинным, планетарным, еще не существующим. Отчуждение перестает быть утратой, становясь методом выхода из привычного. Децентрировать человека — значит перестать принимать его нынешний образ за предел возможного.  Отсюда и денатурализация: вычисление может закреплять старые предрассудки, автоматизировать гомофилию и делать знакомое еще более замкнутым. Но оно же способно помочь мыслить ускользающее от непосредственного опыта: климат, инфраструктуры, абстрактные социальные силы, коллективные субъекты, которых еще нет. Для этого нужны модели, гипотезы, диаграммы и новые формы агентности, где человек уже не единственный носитель действия.

Ксенофилия и вычислительная денатурализация

Интенсивная несовместимость отмечает наш момент. Множественные кризисы, с которыми мы сталкиваемся, — социальные, экономические и экологические, причем их невозможно распутать по отдельности, — несоизмеримы с существующими у нас средствами их справедливого смягчения. Эти кризисы не возникли внезапно из ниоткуда. Они являются результатом человеческого производства — глубоко неравномерного производства, чьи острые последствия непропорционально следуют давно проторенными траекториями исторического господства. Бесконтрольное технологическое развитие отчасти причастно к усилению этих кризисов, главным образом потому, что оно встроено в определенные социально-политические диаграммы, задающие куда более определяющие ограничения тому, что, например, алгоритмы делают, чем тому, что алгоритмы как таковые могли бы делать. Ключ здесь — в этом «могли бы» (could), то есть в вопросе об обеспечении возможности (enablement): при каких условиях, скажем, алгоритмическое может служить нам; при каких условиях оно будет пожирать нас на запчасти; при каких условиях оно заранее криминализирует невиновных? Именно с этого вопроса об условиях возможности и с концептуальных моделей планетарного со-жительства, диаграммирующих такую возможность, нам и нужно начинать. Понятия, которые мы конструируем для моделирования мира, очерчивают ландшафт возможного — того, что есть, или данного (the given), — часто жестко закрывая другие возможности. Поэтому борьба за эти понятия становится существенной битвой, которую необходимо вести коллективно. Эти модели — явно принятые и осознанные или молчаливо практикуемые — выстраивают цепи стимулов, рассуждений, отношений, оценок, категорий и поведения. Они пронизывают все формы материальной и/или вычислительной актуализации (actualization) и направляют способы вмешательства в реальность. Сегодня мы, кажется, пойманы в рутины «неизменного изменения» (changeless change): «инновация» в значительной степени монополизирована акционерами или сведена к ложным обещаниям солюционизма (solutionism), потому что наши концептуальные модели закальцинировались под давлением того, что есть. В поддержании того, что есть, заинтересованы мощные силы; эти «концептуальные битвы», разумеется, являются и долгосрочными политическими битвами. Поскольку существенная и долговременная трансформация становится возможной именно на концептуальном уровне, где размечается, кто мы такие, где мы находимся, кто и что составляет «мы», как мы понимаем сосуществование, необходимо сделать скромные первые шаги. Это движение обозначает утвердительный труд деонтологизации (deontologizing) данного, использование разрыва между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Преобразовать эти представления о данности — необходимый, хотя всегда временный миф — значит вмешаться в мир на диаграмматическом плане (diagrammatic plane): и потому, что между идеальностью, материальностью и реальностью существует мощный узел связей, и потому, что мы способны схватывать понятия и быть схваченными ими. Понятия перестраивают нас не меньше, чем мы моделируем их.

Самая пагубно несовместимая диаграмма из действующих сегодня — та, что принуждает нас к натурализованным формам неустанной конкуренции и личного интереса, порождая последствия в масштабе, угрожающем не только благополучию, но и нашему коллективному выживанию. Никто не обещал, что эти диаграммы будут рациональными. Производные этой метадиаграммы — в виде категориальных и структурных угнетений, необходимых для ее особой извращенной версии «устойчивости» (sustainability), — часто едко воспроизводятся через вычислительную автоматизацию, хотя и не по ее собственной причине. Это высвечивает переплетение идеальности и материализации — важный, конститутивный паритет (constitutive parity). Например, когда господствующие нормативные модели поддерживают «белость» (whiteness) как индекс категории, которую мы называем «человек», соответствующие технологии будут откалиброваны под эту несправедливую и неадекватную предвзятость. Или когда гендерные клише усиливаются через нашего цифрового персонального ассистента, который принимает служебные черты «идиллической», покладистой женщины, вежливо поглощая любые оскорбления, брошенные в «ее» адрес, и исправно выполняя «свою» задачу по упорядочиванию вашего календаря. Несмотря на впечатляющие достижения сегодняшних наиболее продвинутых машинных интеллектов, без соответствующих трансформаций на уровне концептуальных перспектив (conceptual perspectives) существующие категориальные предрассудки сохранятся как артикуляция человеческого невежества, а притязания на власть технологии останутся в руках немногих. Эта процедура двунаправленна: взаимное заражение понятий и актуализации образует динамическую петлю обратной связи, где неопределенные эффекты актуализации, которые никогда нельзя знать абсолютно, воздействуют на концептуальные перспективы, сделавшие их возможными, и открывают пространство опосредования — при условии, что мы стойко признаем ошибочность наших перспектив как истинную. Без внимательного принятия ошибочности перспективы окостеневают в укорененные натурализации того, что есть, смешивая учет мира с миром как таковым: будто мы смотрим на объект с одной конкретной позиции и настаиваем на отождествлении этого вида с полной размерностью самого объекта.

Труд переформатирования перспективы (perspectival reformatting) — это непрерывный труд заботы, а также осторожный труд, движимый порождающей силой отчуждения (alienation). Быть схваченным понятиями значит быть отчужденным от знакомых логических и категориальных перспектив. Несмотря на то что термин «отчуждение» закрепился в негативном регистре, где он обозначает социальную аномию или дегуманизацию и помещается среди того, что нужно преодолеть, на уровне перспективы отчуждение является необходимой силой остранения от того, что есть. Отчуждение никогда не бывает «тотальным»: оно выражает качество отношения, а не вещь саму по себе; нечто отчуждено от чего-то другого, и для его надлежащего понимания требуется рефлексия как минимум в двух направлениях. Когда «отчуждение» часто принимается как повсеместное описание жизни в нашей техносфере, чтобы избежать бессодержательности его кажущейся семантической самоочевидности, нужно спросить: как выглядело бы неотчужденное состояние? Мир без отчуждения привязывает нас к знакомым когнитивным схемам, поскольку отказывается вступать в отношение со странным, чужим и неизвестным, закрепляя «здравый смысл» за данным. В этом отношении отчуждение и абстракция родственны друг другу, поскольку оба относятся к способам отделения и обезличивания. Хотя некоторые векторы этих сил бесспорно структурируют наш современный статус-кво в несправедливых целях, присущую им когнитивную мощь не следует бросать; то, что эти способности могут делать и чем они являются сегодня, необходимо больше, чем когда-либо.

Непосредственная, близкая, конкретная реальность часто представляется желательной, поскольку кажется неотчужденной. Однако такое предпочтение указывает на две принципиальные проблемы, которые нельзя игнорировать, особенно с учетом сложности нашей реальности и средств, необходимых для ее иной политизации. Во-первых, формула, противопоставляющая конкретное абстрактному, упускает из виду конституирование конкретности абстракцией. Во-вторых, предпочтение конкретной непосредственности выдает антропоцентрическое смещение, поскольку масштаб, на котором нечто определяется как «близкое», соотнесен с нашим особым феноменальным, человеческим интерфейсом. Чтобы адекватно иметь дело с множественными масштабами реальности и заботиться о сложных переплетениях нашего планетарного состояния, наши собственные родовые антропоцентрические схемы должны быть действенно «ситуированы» (situated). Как сообщает нам исторический каскад коперниканских унижений (Copernican humiliations), это ситуирование все дальше отчуждает нас от центра. Мы экс-центричны. И, добавляя еще одно унижение, человек больше не может притязать на монополию на интеллект, поскольку искусственный общий интеллект (Artificial General Intelligence) способен умножить сами значения того, что такое «интеллект» и что он мог бы делать. Эту трудность нельзя свести к простому бинарному фрейму: либо техно-евангелистское празднование человеческих пределов, побежденных «совершенством» вычислительных процессов, либо наивное настаивание на продолжающейся инфляции человеческой исключительности — самой той исключительности, которая подпирает наши кризисы. Сведение этой трансформации к выбору между двумя позициями урезает возможности действия на обеих сторонах. «Оставаться с бедой» (staying with the trouble), как предлагает Донна Харауэй, значит вести переговоры с запутанностью мира, не упрощая ее и не отрекаясь от нее. Оставаться с бедой значит признать, что легкого выхода нет, и учиться проходить через нее мезополитически (mesopolitically): не с установкой «все сойдет», а с вниманием к тому, как сама «беда» формирует способы проведения различий в мире. Здесь необходимо провести ясное и фундаментальное различие между децентрированием (decentering) и дегуманизацией (dehumanization). Децентрирование человека не равно дегуманизации; оно может просто открыть возможность чему-то иному. При этом такой процесс не произойдет «естественно», сам собой. Чтобы удерживать и взращивать это различие, требуется соответствующая перекалибровка перспективы (perspectival recalibration): разметка нашего родового положения и провокация нового кадрирования человека в свете его унижения. Вопрос перед нами не в том, будем ли мы наращивать или отвергать эти разработки, а в том, как мы будем схвачены и отчуждены этой коперниканской травмой — и, что жизненно важно, какие концептуальные архитектуры мы построим, чтобы поддержать как ее возможности, так и ее ограничения.

Требуемый субъект — коллективный субъект — не существует, однако кризис [экокатастрофа], как и все прочие глобальные кризисы, с которыми мы сейчас сталкиваемся, требует, чтобы он был сконструирован.
— Марк Фишер

Размножение дискурсов, описывающих планетарные операции нашей реальности, указывает на такие описания, где мы, люди, несмотря на грандиозные эффекты наших совокупных вмешательств, оказываемся всего лишь крошечной частицей на несовершенно круглой поверхности Земли. Эти описания создают прагматическое, логическое и этическое препятствие для притязаний на агентность (agency), связанных с моделями субъективности, которые опираются на принципы непосредственной каузальности, близости или «аутентичности», удостоверяемые исключительно феноменологическим опытом первого лица. Однако, подобно тому как децентрирование человека не гарантирует дегуманизации, такие системные описания не означают, что вопрос субъективности внезапно исчезает, растворяется в масштабе или может быть окончательно отброшен как реликт прежних концептуальных заблуждений. Признавая необходимость «коллективного субъекта» (collective subject), способного соразмериться с безличными, абстрактными силами, которые движут кризисами нашего времени, — силами, не сводимыми к моральным рамкам личной ответственности, — мы можем обнаружить, что субъект, требующий сегодня конструирования, на самом деле гораздо более чужд, чем чисто человеческая композиция. Кто и что должно составить этот коллективный, а значит агрегированный субъект (aggregate subject)? Показательно, что лаконичное наблюдение Фишера вращается вокруг проблемы экокатастрофы: проблемы, которая переливается через локализацию ровно настолько, насколько ее интенсивные силы поражают конкретные места. Хотя в его формулировке это не проговорено, проблемы такого типа дополнительно подчеркивают необходимость строгого эпистемического сцепления (epistemic traction) и ставят вопрос о том, как эта точка захвата (purchase) может переводиться в желание, мобилизацию и конкретное действие. По мере того как мы все чаще сталкиваемся со сложными локально-глобальными объектами несхватываемой пропорции — как крупными, так и мельчайшими, — и поскольку эти объекты ускользают от категории конкретной близости и чувственного опыта как оправдания для рассуждения, такое эпистемическое сцепление может быть только отчужденным. Работа с тем, что можно назвать «средними объектами» (average-objects), — объектами вроде климата, чьи остатки, например погода, могут быть пережиты, но чье собственное существование представляет собой абстрактное среднее, плюрилокальное, мультисистемное и, по крайней мере антропоцентрически, поколенческое во времени, — требует обращения к неприсутствию (non-presentness), к тому, что не дано непосредственно нашим чувствам. Достаточно вспомнить нелепые обоснования «обмана» климатических изменений, когда снежок был предъявлен в Сенате США как «доказательство», чтобы увидеть, как смешение частного со средним — и наоборот — ведет лишь в тупик, если не к откровенной глупости. Поскольку эти «средние объекты» уклоняются от присутствия, чтобы получить над ними опору, необходимо вычислительное вмешательство: они требуют моделирования и диаграмматической артикуляции, которые делают их доступными для когниции. Поэтому тип коллективного субъекта, необходимый для политизации этих сложных объектов, — это не только призыв к максимальной человеческой солидарности, рассекающей режимы индивидуализма и отчуждающей субъективность от самости. Он также должен вместить нечеловеческую, вычислительную составляющую (non-human, computational constituency).

Настаивать на когнитивной ухватываемости (cognitive tractability) не значит предполагать, что сложные объекты такого рода могут быть полностью познаны, идеально смоделированы, контролируемы или освоены. Это также не означает, что большее знание о них напрямую равняется лучшим действиям или стратегиям. Механическая причинность давно ушла. Точно зная, что мы никогда не сможем полностью познать или определить такие объекты, мы видим: они все более прозрачно предъявляют необходимость мобилизовать эту внутреннюю неопределенность. Стремясь противостоять корреляции неопределенности с бездействием — приостановке действия в ожидании абсолютной научной уверенности, которая никогда не наступит, — Венди Хуэй Кён Чун подчеркивала, что мы не должны ни «праздновать, ни осуждать […] научные модели, необходимые для работы с невидимыми, непереживаемыми рисками». Вместо этого она предлагает рассматривать эти всегда несовершенные вычислительные модели как «гипо-реальные инструменты» (hypo-real tools), то есть как инструменты для гипотез. Центральный призыв Чун состоит в том, чтобы неопределенность становилась источником действия благодаря способности гипотетического, а не инструментализировалась ради инерции. Политизировать неопределенность через способности гипотетического не значит грубо прыгнуть в неизвестное — мы уже видели праздничное присвоение «неопределенности» как сложности худшими версиями постмодерной политики, которые прославляли бесконечную потенциальность без всякой квалификации. Как мост к тому, что могло бы быть, гипотетическое не является простым прыжком веры. Это рационально сконструированный концептуальный горизонт — ведь реальные горизонты не существуют, — который ориентирует нас, пока мы движемся через то, что не дано прямому наблюдению, и работаем с ним. Если индуктивное умозаключение помогает нам выковывать когнитивные схемы относительно наблюдаемого, то оно является способом рассуждать о существующем. Гипотезы, напротив, осуществляют абдуктивное рассуждение (abductive reasoning), предоставляя нарративные перспективы для того, что превышает наблюдение или уклоняется от него, а также от известной, поддающейся учету реальности. Гипотетическое открывает доступ к несуществующему (the inexistent) — или к тому, что могло бы быть иначе, — как к новой диаграмме, на которой можно заново маневрировать. Если порождающее отчуждение (generative alienation) описывает отделение от того, что есть, к тому, что могло бы быть, как артикуляцию возможности, заключенной в неопределенности, то гипотетическое является его главным проводником.

Инновация агентности Пользователя означает не только инновацию прав людей, являющихся Пользователями, но также инновацию агентности машин, с которыми пользователь спутан.
— Бенджамин Браттон

По мере того как сложность нашей эпистемической и материальной среды возрастает, сопряжение человека с вычислительными способностями будет становиться все более необходимым для продуманных действий и трансформативной мобильности. Это обозначает потенциал, который нельзя свести ни к чистому почитанию, ни к чистому осуждению. Он нестабилен, рискован и подвержен злоупотреблению, поэтому политизация инструментализации этого шва (suture) имеет неослабевающее значение. Поскольку человеческо-машинное сопряжение (human/machinic coupling) взаимно трансформативно, понятия перспективы, заложенные в вычислительный дизайн, требуют острого внимания и вмешательства — именно из-за качества деятельностей, которые они делают возможными. Это такая же «площадка» труда для гуманитарных наук, как и для STEM, несмотря на нынешний тяжелый дисбаланс власти между этими метадисциплинами. Показательно, что онлайн-мир сегодня, как блестяще формулирует Чун, во многом определяется структурами сегрегации через примененное понятие «гомофилии» (homophily) в сетевом дизайне. Идея о том, что «птицы одного пера держатся вместе», что «подобное порождает подобное» и так далее, делает возможными ныне печально известные эхо-камеры вместе с их вполне материальными, офлайн-последствиями. Гомофильный сетевой дизайн — это, по сути, автоматизация знакомого, поддержанная определенной концептуальной, социологической предрасположенностью. Когда встречи и столкновения с чужим и странным алгоритмически запрещены, отчуждение в искаженном, непреднамеренном смысле оказывается преодолено. В этом случае праздновать преодоление отчуждения особо нечего. Если неизменное изменение продолжает быть эмблемой нашего состояния, оно только закрепляется автоматизацией знакомого. Цену, которую мы коллективно платим за исходное смещение «сходство порождает связь», можно увидеть в нашей неспособности выдвигать новые перспективы в форме гипотез. Гегель был прав: знакомое действительно препятствует возможности. Если гомофилия — это алгоритмическое подражание человеческому поведению, возможно, в призыве Браттона к инновации машинной агентности требуется концепция ксенофильного перспективизма (xenophilic perspectivalism): перспективизма, отвязанного от антропоцентрического мачизма, который был причастен к худшим формам дегуманизации, и способного денатурализовать человеческие привычки, привязанные к парохиальной непосредственности. Если мы готовы встретить коперниканское унижение нашего человеческого «положения» (human “situation”) как порождающую силу отчуждения, не отрицая его вслепую, пора позволить ксенофильным влияниям агрегировать нас, заново разметить социально-политические диаграммы и открыть возможность желательного сосуществования.

Примечания

1. Sebastian Olma, In Defense of Serendipity: For a Radical Politics of Innovation (London: Repeater Press, 2016). Солюционизм, как его определяет Евгений Морозов, по сути превращает все проблемы в техно-научные, а не социальные, нормативные или управленческие. См.: Ian Tucker, “Evgeny Morozov: ‘We are abandoning all the checks and balances’, ” The Guardian, March 9, 2013.
2. О селларсовском «мифе данного» см.: “Slaves to the Given, ” >ect 8, podcast.
3. Ray Brassier, “The View from Nowhere, ” Identities: Journal of Politics, Gender and Culture 8, no. 2 (Summer 2011): 6–23.
4. То, что концептуальные предрасположенности встроены в нашу все более автоматизированную, вычислительно управляемую реальность, выявляет контингентный паритет между техно-научными областями (STEM) и гуманитарными науками, который необходимо использовать. Этот конститутивный паритет между областями знания, однако, не означает, что они имеют равный социальный или экономический вес, что подтвердит любой, кто пытался получить финансирование для программы в области искусства или гуманитарных наук. Здесь уместна аналогия с аксиомой равенства, которую Жак Рансьер выдвигает в Disagreement: порядок в обществе существует потому, что есть те, кто отдает приказы, и те, кто им подчиняется; но для поддержания этой структуры господства необходимо, чтобы подчиняющийся понимал приказ и понимал, что должен ему подчиниться. Именно это Рансьер называет необходимой контингентностью «равенства» в основании неравенства. Политика возникает тогда, когда эта контингентность равенства заявляется и становится действенной как демонстрация паритета. Хотя формулировка Рансьера касается исключительно человеческих агентов, этот концепт полезен и для экстраполяции на области знания, которые оказываются бессильными, лишь «подчиняясь» командам STEM, поскольку институты знания оптимизируются под конкурентную релевантность — адаптацию, соответствующую лишь организации того, что есть. См.: Jacques Rancière, Disagreement: Politics and Philosophy, trans. Julie Rose (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1999), 16.
5. Claire Lehmann, “Color Goes Electric, ” Triple Canopy, issue 22, May 2016.
6. Helen Hester, “Technically Female: Women, Machines and Hyperemployment, ” Salvage, August 2016.
7. Walter Kaufmann, “The Inevitability of Alienation, ” in Richard Schacht, Alienation (London: George Allen and Unwin Ltd., 1971), xiii–xvi.
8. Конкретное предполагает абстрактное как условие своей возможности; иначе говоря, между территорией и картой, материальностью и идеальностью всегда существует динамическая путаница. См.: Ray Brassier, “Prometheanism and Real Abstraction, ” in Speculative Aesthetics (Falmouth: Urbanomic, 2014), 72–77; Glass Bead, “Castalia, the Game of Ends and Means, ” editorial, Glass Bead Journal, Site 0, February 2016.
9. Donna J. Haraway, Staying with the Trouble: Making Kin in the Chthulucene (Durham: Duke University Press, 2016).
10. Mark Fisher, Capitalist Realism: Is There No Alternative? (London: Zero Books, 2009), 66.
11. См.: Keller Easterling, Extrastatecraft: The Power of Infrastructure Space (London: Verso, 2015); Alberto Toscano, “Logistics and Opposition, ” Mute 3, no. 2 (2011); Benjamin H. Bratton, The Stack: On Software and Sovereignty (Cambridge: MIT Press, 2015).
12. Jeffrey Kluger, “Senator Throws Snowball! Climate Change Disproven! , ” Time, February 27, 2015.
13. Там же: Brassier, 2011.
14. Wendy Hui Kyong Chun, “On Hypo-Real Models or Global Climate Change: A Challenge for the Humanities, ” Critical Inquiry 41, no. 3 (Spring 2015): 675–703.
15. Mario Carpo, “The Alternative Science of Computation, ” in Artificial Labor (e-flux Architecture, 2017).
16. Stathis Psillos, “An Explorer upon Untrodden Ground: Peirce on Abduction, ” in Handbook of the History of Logic, vol. 10, eds. John Woods, Dov Gabbay, and Stephan Hartmann (Amsterdam: Elsevier, 2011), 115–148.
17. Там же: Bratton, 348.
18. Wendy Hui Kyong Chun, “The Middle to Come, ” panel discussion, transmediale: ever elusive, Berlin, February 5, 2017.
19. Miller McPherson, Lynn Smith-Lovin, and James M. Cook, “Birds of a Feather: Homophily in Social Networks, ” Annual Review of Sociology 27 (August 2001): 415–444.
20. Там же: Kaufmann.