В коротком выступлении Prometheanism and Real Abstraction из сборника Speculative Aesthetics (Urbanomic, 2014) Рэй Брассье связывает акселерационизм, марксизм и проблему абстракции с прометеевской линией Просвещения: разум способен описывать мир, пересобирать собственные ограничения и открывать новые формы действия. Абстракция становится условием свободы, коллективного самоовладения и эстетики, которой еще предстоит научиться картографировать области опыта, созданные концептуальной рациональностью.

Прометеизм и реальная абстракция

Здесь много материала, который можно было бы попытаться синтезировать; я попробую сказать лишь о нескольких вещах и выделить то, что считаю решающими моментами в выступлениях Ника, Джеймса и Алекса.

Прежде всего, различие Ника между эпистемическим и политическим акселерационизмом абсолютно принципиально. Проведение этого различия позволяет понять центральный вопрос ускорения и корректно поставить проблемы акселерационизма. Проблема ускорения имеет и эпистемический, и политический аспект, и она связана с вопросом абстракции: с одной стороны — с эпистемическим статусом абстракции, с другой — с ее политическими валентностями. Поэтому я согласен: вопрос в том, как эти два измерения могут быть артикулированы.

Теперь это, как мне кажется, связано и с тем акцентом на навигации, который обозначил Ник. Понять координацию эпистемической и политической абстракции значит понять, как функционирует репрезентация; то есть рассмотреть ее одновременно с натуралистической перспективы и через то, что люди разделяют с другими животными. Иными словами, у нас есть целый набор когнитивных способностей, которые в основе своей являются навигационной системой. Гипотеза о том, что проблема мышления связана с проблемой движения, очень интересна: мозг нужен потому, что нужно уметь двигаться.

Здесь важно различать концептуальную функцию и репрезентационную функцию (representational function). Концептуальная функция инференциально артикулирована, тогда как репрезентационная функция по сути является функцией картографирования. А картографирование связано с навигацией. Перспектива достижения стереоскопического синтеза так называемых манифестного и научного образов на самом деле касается интеграции концептуальной функции с репрезентационным картографированием. Обе эти функции являются практиками — формами know-how. Уметь соединять, комбинировать и разъединять понятия — это разновидность know-how, когнитивный навык, который человеческие существа приобретают, входя в культурное измерение. В отличие от этого, репрезентационная функция на каком-то уровне прямо биологически детерминирована. Поэтому достижение интегрированного понимания этих двух аспектов потребовало бы объяснить, каким образом концептуальная функция может усиливать или расширять навигационную способность.

Иными словами, предполагается, что понятия могут содействовать производству тонко детализированных карт реальности. Именно это, как мне кажется, имеет в виду Уилфрид Селларс, когда говорит о стереоскопическом синтезе или слиянии образов: идеальная цель когнитивного исследования состоит в слиянии теоретического и практического знания, при котором наше теоретическое понимание позволяет реализовывать все наши практические цели и задачи. Это была бы точка, в которой различие между теорией и практикой растворяется.

Ключевым здесь, как мне кажется, является вопрос социального конструирования, поскольку и концептуальная, и репрезентационная функции встроены в социокультурный контекст. Чтобы такая стереоскопическая интеграция манифестного и научного, теоретического и практического стала возможной, необходимо понять, каким образом каждое из них может продуктивно вводиться (injected) в другое.

Это спекулятивное предположение, но, на мой взгляд, здесь есть ясная связь с наследием Просвещения, если понимать Просвещение как достижение автономии, то есть самоопределения через рациональное самоуправление. Иными словами, стереоскопическая интеграция теории и практики — или истины и блага — может быть достигнута только через проект коллективного самоовладения (collective self-mastery). Когда человеческие существа достаточно хорошо поймут самих себя, включая свое биологическое наследие и физические ограничения, чтобы суметь себя преобразовать, они смогут преобразовать и мир, сделав его пригодным для рациональных целей.

Это, как мне кажется, наиболее философски значимый компонент марксистского наследия: его настойчивое требование материальной реализации прометеевских перспектив, открытых Просвещением. Я полагаю, что именно это лежит и в основе утверждения Маркса о том, что отличает человеческую родовую сущность: человеческие существа обладают уникальной способностью преобразовывать самих себя и свой мир благодаря фундаментально социальной природе человеческого существования.

Любая попытка расширить как когнитивные, так и политические следствия функции картографирования потребует более полного понимания политических слабостей, поражающих значительную часть современной левой теории. Например, акцент Джеймисона на когнитивном картографировании, по-видимому, оторван от какого-либо практического политического следствия за пределами критики. Критическая задача состоит в том, чтобы производить когнитивные карты капиталистической реальности, которые дадут сцепление с реальными абстракциями, господствующими над каждым аспектом современного существования. Это, безусловно, ценно, но, кажется, не связано ни с какой политической практикой. Картографирование, служащее одной лишь критике, не поможет преодолеть капитализм.

Этот разрыв между критической теорией и политической практикой парализует. Думаю, здесь можно было бы рассказать длинную историю о том, как он возник, и Джеймисон в этом отношении наследует традиции, которая, вероятно, начинается с Лукача. Мое предположение таково: если марксизм связан с достижением интегрированного слияния теории и практики, понимания и преобразования, то необходимо заново обратиться к полутора векам когнитивного развития в физике, биологии, когнитивной науке и так далее. И здесь, как мне кажется, анализ доксастического консерватизма (doxastic conservatism) у Джеймса связан с тем, как концептуальные функции принимают мыслимость за ограничение и сами ограничиваются некоторой комбинацией биосоциокультурного функционирования. Поэтому я понимаю Джеймса как того, кто продвигает проект эпистемического ускорения. Философские слепые пятна ограничивают концептуальную возможность, а это ограничение концептуальной возможности имеет политические последствия.

Интересно, что спорным здесь оказывается поиск способа укоренить концептуальную практику в социальной практике, не отождествляя первую со второй. Прямое возражение против такого хода состояло бы в утверждении, что концептуальные нормы сверхдетерминированы или ограничены социокультурными нормами. Думаю, есть способ преодолеть такого рода возражение, но для этого требуется теория функции, которая разводит концептуальную функцию и репрезентационную функцию: концептуальная функция предполагает определенную пластичность, поскольку оснащена своего рода встроенным механизмом самопересмотра.

Такой концептуальный пересмотр становится условием практического пересмотра — условием координации средств и целей. Ведь когда мы перекраиваем свое понимание пространства мыслимого, это имеет очевидные следствия для того, как мы понимаем возможное и чего в действительности можем достичь в конкретной практической ситуации.

Несколько заключительных замечаний об абстракции. Ключевой момент состоит в том, чтобы понимать различие между абстрактным и конкретным методологически, а не метафизически. Именно это, как мне кажется, способно удержать, например, марксистскую теоретизацию социальной абстракции от скатывания в ностальгию по допаденческому единству (prelapsarian unity), существовавшему якобы до того, как социальные отношения стали опосредованы абстрактными формами. Представление о том, что человеческие средства и цели будут гармонично скоординированы лишь тогда, когда они будут заново встроены в органическое сообщество, не зараженное абстракцией, — это неоаристотелевская фантазия, поражающая слишком многих марксистов. Кстати, я думаю, что недавняя работа Альберто Тоскано о реальной абстракции здесь действительно очень важна.¹ Это попытка понять, как эпистемическая и политическая абстракция могут быть артикулированы из марксистской перспективы.

Важно также не дать кругового определения реальной абстракции: объяснять реальность абстракции через ее каузальную действенность, одновременно определяя каузальную действенность как все, что производит различие в реальности. Это не слишком полезное объяснение того, в чем состоит реальность абстракции. Стоит это понять, и становится ясно: у нас нет ничего, на что можно было бы сослаться как на безошибочный индекс различия между конкретным и абстрактным. В этом весь смысл селларсовской критики данного (the given). Отказавшись от идеи данного, мы понимаем, что ничто не является абстрактным или конкретным само по себе: у этого различия нет метафизической точки опоры. Даже на уровне восприятия никакой непосредственный опыт не даст критерия, позволяющего различить одно и другое. Конкретная непосредственность конституируется через абстрактную форму. В этом отношении отчуждение можно понимать как конститутивную трещину самоостранения (the constitutive fissure of self-estrangement), через которую ощущение обусловливается понятием. Понятое таким образом, отчуждение является конститутивным для рациональной агентности, а значит, условием свободы. Поэтому в определенном смысле отчуждение можно понимать как условие возможности для достижения коллективного самоовладения и преобразования, которые я считаю конститутивными для прометеизма. Возврата к какому-либо якобы изначальному состоянию органической непосредственности нет. Быть рациональным — значит уже всегда быть изгнанным из состояния природы. По сути, это означает утвердить реализацию абстракции как своего рода исследовательскую программу.

Если марксизм заново не подтвердит свою приверженность прометеизму и преобразующей силе концептуальной рациональности, результатом станет политика страха, маскирующаяся под политику освобождения. Бросается в глаза, насколько современная левая парализована страхом перед будущим. Сто лет назад именно левая предъявляла права на будущее, тогда как правая хотела вернуться к прошлому или восстановить его. Теперь ситуация, похоже, перевернулась, и особенно бросается в глаза тот беспомощный ужас, который вызывают образы экологической катастрофы: он политически парализует. Но эмансипаторная политика не может укореняться в страхе, потому что свобода от страха является предварительным условием освобождения. Политика страха в конечном счете есть политика реакции, самосохранения любой ценой. Но вид, озабоченный лишь собственным продолжением, не заслуживает существования. Если лучшее, на что мы можем надеяться, — это простое продолжение самих себя, тогда нет причин себя продолжать.

Каковы следствия всего этого для эстетики? Возможно, речь идет не столько о противопоставлении концептуального эстетическому или понятий аффектам, сколько о разработке такого понимания эстетики, которое не управлялось бы исключительно ни одним из них: эстетики, посвященной реконструкции ощущения на основе новых способов концептуализации. Прометеевский конструктивизм будет создавать новые области опыта, и именно эти новые области потребуется картографировать перенастроенной эстетике.

Примечания

1. См., например: A. Toscano, “The Culture of Abstraction, ” Theory, Culture and Society 25, no. 4 (2008): 57–75; “The Open Secret of Real Abstraction, ” Rethinking Marxism 20, no. 2 (2008): 273–287.