Новый фильм Андрея Звягинцева «Минотавр», получивший Гран-при 79-го Каннского кинофестиваля, с 5 ноября идет в кинотеатрах Германии. Кинокритик Андрей Карташов считает «Минотавра» лучшим фильмом режиссера: ремейк «Неверной жены» Клода Шаброля, перенесенный в Россию осени 2022 года, соединяет абстракцию ранних работ Звягинцева с социальной конкретикой поздних, а снятая в Латвии, остраненная Россия становится оптикой эмигрантского взгляда.

Всем понятно, что «Минотавр» — это Важный Фильм и даже Самый Важный в русском кино 2020-х; о «Левиафане» в 2010-х можно было спорить, и спорили, но у новой работы Андрея Звягинцева, во-первых, особенно нет конкурентов за этот титул (да простит меня Александр Николаевич Сокуров, чья «Сказка» — без скидок великая, но не в публицистическом смысле общественной этой самой Важности). Во-вторых, «Минотавр» просто гораздо лучше «Левиафана».

Мифологическая подоплека, очевидно важная автору, который ее обозначил в заглавии, как раз наименее интересное, что есть в новой картине. В прошлый раз российское государство уподоблялось морскому змею из Библии, теперь — древнегреческому чудовищу, требующему жертвоприношений; на этом месте мог бы быть, например, Сатурн, пожирающий своих детей (а ведь следующий фильм Звягинцева должен называться «Юпитер»). Аналогия с мифом здесь имеет только самый условный характер, просто придает сюжету дополнительную патину монументальности. Самое же главное, конечно, фактура российской жизни времен войны с Украиной — тема, за которую в большом кино больше никто не брался, да и некому было браться. Изнутри России снять фильм морального беспокойства о воюющей стране невозможно по очевидным цензурным причинам, а за ее пределами ни у кого другого для этого нет нужных ресурсов (разве что у Кирилла Серебренникова, но ему неинтересно, он в фильме про Лимонова умудрился почти полностью проигнорировать тему НБП).

С фактурой вообще-то все сложно. Каркас сюжета к России отношения не имеет: «Минотавр» — ремейк «Неверной жены» Клода Шаброля, снятой во Франции в 1960-е. В отличие от Звягинцева, Шаброль уже в заглавии предельно ясно обозначает интригу истории, но это и для «Минотавра» не спойлер: Галина, красивая жена богатого мужчины Глеба, обреченная на вечную скуку в их стильном лесном шале, заводит роман с молодым фотографом; муж быстро догадывается, запускается сюжет ревности и оскорбленного достоинства. Звягинцев, довольно близкий Шабролю по режиссерскому темпераменту и, что даже важнее, классовой идентичности, уверенно разыгрывает эту историю как неонуар из жизни буржуа. Но еще сюжет происходит в России осенью 2022 года, и параллельно с семейной драмой Глеб должен решать другую проблему: областная администрация принуждает его изыскать в штате компании 14 мужчин для отправки на фронт в рамках мобилизации.

Вот тут-то и начинается русская литература: коготок увяз — вы и убили-с. Один иностранный рецензент по поводу «Минотавра» вспоминает «Мертвые души», что, может быть, не вполне тут кстати, но фильм действительно оказывается иллюстрацией известной мысли о том, что в России за сто и двести лет ничего не меняется. Офицеры ФСБ (не из кино, из реальной жизни) всерьез считают себя новым дворянством, ну, а Глеб в фильме Звягинцева оказывается в положении помещика, который распоряжается крепостными (и эта коллизия тоже не надуманная, как иные почему-то утверждают: в прессе последних лет можно без труда найти свидетельства о ситуациях, подобных сюжету «Минотавра»). И при этом все тут, в сущности, бессильны, а могут только приспосабливаться к ситуации, воспринимаемой как дурной рок (отсюда и греческие мифы, наверное). Самое решительное из возможных действий — уехать в «Тай», пока «все не уляжется», как собирается сделать друг Глеба, жизнелюб в исполнении Артура Смольянинова, хотя когда оно теперь «уляжется».

И тем не менее в «Минотавре» не прочитывается обобщение о провалившейся нации или подобное моральное суждение. Наверняка фильм все равно не избежит такой трактовки, но тут наряду, например, с циничным попом, благословляющим новобранцев на убийства и гибель, выведены и два мента, которые хотя и находятся прямо внутри системы, но выглядят даже симпатичными парнями. Да и мэр-алкоголик не вызывает какой-то особенной неприязни (сравните, кстати, с «Левиафаном»): это сюжет не о злодеях, а о слабых людях.

Другая примечательная черта фильма в том, что здесь происходит с пресловутой фактурой. Стало уже общим местом сравнение работы Звягинцева с романом «Регистрация» Дмитрия Глуховского: тот совершил в литературе примерно тот же жест, что Звягинцев в кино, и притом оба говорят о российской действительности из эмиграции. Но Глуховский претендует на точность, собственно, «регистрацию» положения вещей и даже на то, чтобы говорить прямо из головы своих персонажей через несобственно-прямую речь. При этом вряд ли он действительно хорошо знает таких людей, как Звягинцев вряд ли знал пролетариев с русского севера, снимая «Левиафан».

В «Минотавре» гораздо меньше фальши, чем в том фильме. (Кроме понятной автору социальной среды, можно осторожно предположить заслугу сценариста Семена Ляшенко; в прежних фильмах Звягинцева, написанных Олегом Негиным, диалоги выигрывали в английском переводе.) Но при этом российская реальность почти по Шкловскому остранена — город N снят в Латвии, и иностранный, несведущий зритель этого, наверное, не считывает, но мы-то видим некое несоответствие, странный зазор. Его можно воспринять как загадку для зрителя и пытаться ее разгадать — Калининград? Тогда откуда и куда везут танки? Псков, Петрозаводск? Тогда откуда архитектура северного модерна? — но во всяком случае заведения без названий с вывесками типа «Парикмахерская» и «Бар» должны подсказать, что мы не вполне в реальном мире. Таким образом «Минотавр» представляет собой некий синтез звягинцевской фильмографии — абстракции ранних «Возвращения» и «Изгнания» и социальной конкретики «Елены», «Левиафана» и «Нелюбви». Настоящее, а не метафорическое изгнание — сопряженное к тому же с тяжелой болезнью, едва не убившей режиссера, — стало причиной его лучшего фильма, кристаллизовало его взгляд. Парадоксальная ситуация, но не новая, известная, например, по поэзии Георгия Иванова: «Россия счастие. Россия свет. А, может быть, России вовсе нет».