На прошлых выходных в Гаарец вышло важное, на наш взгляд, интервью Наоми Авраам, выросшей в сообществе харедим и сознательно порвавшей с ним связи. Она рассказывает Гаарец о том, что правящая элита ультраортодоксальной общины, по сути, построила параллельный мир со своими банками, системой образования и медиа, которые контролируют все сферы жизни людей из этой общины, обрекая многих на нищету. Точка Встречи перевела для вас это интервью.

Расскажите о себе, пожалуйста. 

Я мама двоих детей, адвокатка и судебная бухгалтерка. Работала в частном секторе, затем экономисткой в Министерстве финансов, в Управлении рынка капитала, а последние два года юристкой в отделе публичного и административного права при юридическом советнике правительства. Я живу в Иерусалиме. Здесь я родилась и выросла в ультраортодоксальной семье.

Когда и почему вы вышли из ультраортодоксального сообщества? С чего начался этот процесс?

В том-то и дело, что это действительно процесс, а не дверь, через которую однажды проходишь и все. Я до сих пор ловлю себя на том, что думаю в рамках этих представлений. Например, когда я искала детский сад для сына и никак не могла найти место, я была в полном отчаянии. Но мне даже не пришло в голову спросить близкую подругу, у которой дочь того же возраста, потому что у меня в голове все еще сидело это разделение между мальчиками и девочками в системе образования.

Я не могу назвать какой-то один конкретный момент. Скорее, таких моментов было много. И я уверена, что это связано в том числе с моей политической осознанностью.

Развить такую осознанность в ультраортодоксальной среде — совсем не тривиальная вещь.

Да. И я еще пошла учиться. Поступила в университет, потому что хотела доказать, что могу это сделать. В семинаре “Бейт Яаков” (престижное учебное заведение для девочек внутри ультраортодоксальной системы — прим. Точки Встречи), где я училась, девочкам говорят, что они не сдают багрут — экзамены на аттестат зрелости, — именно для того, чтобы сама возможность высшего образования даже не появлялась на горизонте.

Я хотела стать примером. Я училась в университете, оставаясь ультраортодоксальной: с “кошерным” телефоном и всем остальным. Но в какой-то момент поняла, что удерживаю свою харедимность силой, что она не сочетается с либерализмом, мне нужно выбирать.

Страшно.

Очень страшно. Это эмиграция во всех смыслах. Представьте, я впервые увидела девушку в майке только в 21 год. А потом, когда закончила учебу и начала работать в Министерстве финансов и Министерстве юстиции, я впервые увидела, как харедим выглядят с другой стороны. Оказалось, что они вполне способны очень хорошо относиться к женщинам в брюках.

К женщинам в брюках, которые находятся в позиции силы.

Я не уверена, что дело было именно в этом. В ультраортодоксальном обществе есть четкая иерархия, и в ней наше место как женщин в самом низу. Неважно, насколько ты образованна и чем занимаешься. В конце концов, ты все равно женщина.

Харедимные политики, с которыми вы работали, ваши коллеги в министерстве знали, что вы, условно говоря, двойная агентка?

Нет. Я видела, как люди вокруг покупаются на их спектакль, потому что они не знают того, что знаю я, и не понимают так же, как я, как устроены властные отношения за кулисами.

Я вдруг обнаружила, что харедим прекрасно умеют быть любезными с женщинами в брюках: разговаривать с ними, обращаться к ним с просьбами. И внезапно все это пренебрежение куда-то исчезает. Тогда почему меня с детства учили, что я обязана быть скромной, что мне нельзя занимать место, нельзя открывать рот? Я жила по этим правилам, а вы меня обманули. Это никогда не было вопросом Галахи или святости. Это был вопрос контроля. Те, кто продали мне этот механизм, прекрасно умеют существовать в мире, где есть женщины. Я все время говорю: вы не видите тех харедим, которых вы не видите.

Что вы имеете в виду?

Вы не видите моих соседок по дому — домохозяек с тринадцатью детьми, которые ездят на автобусе по маршруту меадрин в Геулу. Вы видите политиков и всевозможных функционеров, а они, по сути, находятся вне правил своего общества. Те, кто сидели со мной за одним столом, когда я работала на госслужбе, уже нарушали эти правила. Сидеть с женщиной — это абсолютное табу.

А как вы их видите?

Я думаю, сегодняшние харедимные функционеры поняли, что быть Эйхлером (заместитель министра связи; ранее — депутат Кнессета от “Агудат Исраэль”, входящей во фракцию “Яхадут ха-Тора” — прим. Точки Встречи) или Фрошем (депутат Кнессета от “Агудат Исраэль” во фракции “Яхадут ха-Тора” — прим. Точки Встречи) и говорить с идишским акцентом уже не работает. Они приходят из другого места. По сути, это своего рода троянские кони. Они изучили систему. Они приходят во всеоружии: с образованием, связями, деньгами.

От них никто не требует подотчетности, никто не спрашивает: “Подожди, почему ты лоббируешь то, согласну чему сам не живешь?” А это, по определению, касается всех, кто находится в харедимной публичной сфере.

Это вообще не про то, что нам кажется. Это экономическая модель. Когда вы думаете о “Дегель ха-Тора” или “Агудат Исраэль” (харедимные политические партии в Израиле — прим. Точки Встречи), вы предполагаете, что это политические организации. Но это не так. Они скорее похожи на Коммунистическую партию в Советском Союзе: они контролируют все средства производства.

Объясните.

Для литовско-харедийной общины “Дегель ха-Тора“ — это не партия. Это государство. У “Дегель ха-Тора“ есть собственный банк, который выдает кредиты примерно на четыре миллиарда шекелей. У них есть партийная система образования, и я сама в ней училась. Сегодня они контролируют систему “Независимого образования” (ультраортодоксальная школьная сеть в Израиле, имеющая большую автономию в вопросах программы и управления — прим. Точки Встречи). У них есть газета “Ятед Неэман“, которая для этого сектора остается почти единственным источником информации. У них есть система кашрута, то есть они контролируют, что ты ешь.

Все управляется через раввинские комитеты. Раввинский комитет по вопросам жилья решает за тебя, где ты будешь жить. Раввинский комитет по вопросам гамахов (благотворительные кассы взаимопомощи, в харедимной среде играют роль важной параллельной финансовой инфраструктуры — прим. Точки Встречи) решает, дать ли тебе ипотеку и в каком размере. Раввинский комитет по вопросам связи определяет, кому тебе можно звонить, и взимает плату за сертификаты кашрута для мобильных телефонов. По сути, это теневые советы директоров с абсолютными полномочиями. Они работают при нулевой прозрачности и не обязаны объяснять свои решения. И в итоге, когда снимаешь оболочку святости…

Остаются только три “к” (отсылка к трем ценностям, начинающихся на иврите на букву ״כ״, которые часто приписывают политик: ессам: כוח, כסף, כבוד, или власть, деньги и почет — прим. Точки Встречи).

Да. И они контролируют все.

У вас есть проект под названием “О лицемерии”. В нем вы публикуете тексты, которые показывают изнанку харедимного общества: своего рода карту его политической и социальной экономики, отношений власти и распределения ресурсов.

Я пишу “О лицемерии” для израильского общества, которое уже 75 лет ведет с харедим не тот спор. Я пишу для судей БАГАЦа, депутато: к Кнессета, регуляторо: к, руководитель: ниц банков, чиновни: ц Министерства финансов — и вообще для людей из бизнеса.

И что вы хотите, чтобы они поняли из ваших текстов?

Что, когда они смотрят на Бней-Брак, они ничего не понимают. Я пишу для того, чтобы они увидели: все, что происходит в харедимном обществе, в конечном счете превращается в деньги, которые попадают в карман очередного функционера. Это не святость, а экономика рабского труда, если не сказать торговля людьми. Я говорю: пора перестать говорить об идеологии и начать читать бухгалтерские балансы и выписки из земельного реестра. Функционерская олигархия, которая управляет Бней-Браком, занимается не теологией. Она занимается недвижимостью, регистрацией земель в табу (израильский земельный реестр — прим. Точки Встречи) и теневыми банковскими операциями.

Давайте проиллюстрируем ваши слова на примере одной из фигур, о которых вы писали. Поговорим о Мордехае Карлице.

У Карлица все рычаги власти находятся в одном кармане. Он сын Нисима Карлица, основателя и главы крупнейшего частного раввинского суда в харедимном секторе. Кроме того, он имеет право подписи в системе “Независимого образования”. То есть он, по сути, министр финансов, сидящий на чемодане с миллиардами шекелей из государственных средств. Годовой бюджет “Независимого образования” составляет около 2,4 миллиарда шекелей (для сравнения бюджет МИДа составляет 3,2 миллиарда шекелей — прим. Точки встречи).

Он контролирует заработок десятков тысяч учительниц. Кроме того, он контролирует “Ятед Неэман” — партийную газету, которая формирует сознание всего литовского харедимного общества. “Ятед Неэман” — это как “Правда”: что там написано, то и есть реальность. Я говорю вам это как человек, который много лет был внутри этой системы.

Карлиц был мэром Бней-Брака от партии. Он входил в комиссию Таля. Он строит 1,400 единиц жилья в Пории-Илит, которые продвигаются как “община Дегель ха-Тора на севере”.

Давайте на секунду попробуем провести упрощенную аналогию. Это как если бы, скажем, семья Штраус(Семья Штраус является контролирующим владельцем группы Strauss — второго по величине производителя продуктов питания в Израиле, которому принадлежит около 12% рынка продуктов питания и напитков в стране — прим. Точки встречи), помимо своей бизнес-империи, отвечала еще и за Министерство образования, Министерство связи и Министерство строительства.

И за Министерство юстиции. Если сравнивать с либеральным обществом, то Карлиц — это, по сути, сын местного Аарона Барака и наследник Верховного суда. Он же министр образования, потому что контролирует и содержание, и мировоззрение, которое преподается в системе “Независимого образования”. Кроме того, он еще и владелец “12-го канала”, “13-го канала” и крупной девелоперской компании.

В Бней-Браке это называют “аристократией”. Карлиц — это еще и человек, которого государство назначило участвовать в комиссии по расследованию катастрофы на горе Мерон. 45 граждан погибли в давке из-за пренебрежения законом и контроля со стороны всевозможных махеров (от идиш. влиятельный функционер, политический делец — прим. Точки Встречи). Государство Израиль создает государственную комиссию по расследованию — и именно этого человека решает назначить представителем общественности в комиссии? Это просто пощечина каждому хареди. Человек, который символизирует механизм, обходящий государство, будет надзирать за расследованием обрушения строительных лесов, которые этот же механизм и создал?

В Бней-Браке это называют аристократией, а вы называете это олигархией.

Это олигархия в полном смысле слова. Возьмите, например, ешиву “Мир” — якобы флагман мира ешив, миф. В экономических терминах ешива “Мир” — это корпорация стоимостью в миллиарды. Она ворочает сотнями миллионов шекелей в год, это империя недвижимости, которой уже 125 лет управляет одна семья — семья Финкель. Ей принадлежат общежития, части целых улиц, исторические объекты недвижимости в самом центре Иерусалима. Семье Офер (одна из богатейших бизнес-семей Израиля — прим. Точки Встречи) остается только завидовать такой концентрации власти, сохранению капитала и освобождению от налогов и арноны.

И социальной мобильности там нет. Клика закрытая.

Нет. Это олигархия, где все женятся между собой. Есть представление, что у литовских харедим существует социальная мобильность, в отличие от хасидов, где все устроено через личные связи. Но это просто неправда. Ты можешь жениться на дочери главы ешивы, и тогда тебя как бы впустят в семью. Но это более или менее единственный вариант. Все остается внутри семьи.

У меня взорвался мозг, когда я узнала, что весь Совет мудрецов Торы — все они родственники. Я не знаю, было ли это настолько коррумпировано изначально, но нет сомнений, что в Израиле из поколения в поколение все становилось только хуже.

Но в чем дело? Для меня проблема не в частном злоупотреблении, а в системной уязвимости. У Государства Израиль огромная ответственность за эту ситуацию. На мой взгляд, обвинительное заключение должно получить либеральное государство Израиль.

Потому что оно сотрудничало? Закрывало глаза? Или вообще не понимало, на что смотрит?

Государство Израиль любит утверждать, что мы просвещенная либеральная страна, но поскольку у нас нет конституции, а политическая система устроена так, как устроена, нам якобы ничего не остается, кроме как позволять харедим-паразитам приходить, садиться нам на шею и пользоваться нами.

Но это неправда. В конечном счете это политический выбор. В конечном счете очень выгодно договариваться с Дери (Арье Дери, лидер сефардской харедийной партии ШАС — прим. Точки Встречи), Гафни (Моше Гафни, один из ключевых политиков ”Дегель ха-Тора” / ”Яхадут ха-Тора”, литовско-харедимного крыла — прим. Точки Встречи) и Гольдкнопфом (Ицхак Гольдкнопф, лидер ”Агудат Исраэль” и ”Яхадут ха-Тора”, представитель хасидского крыла — прим. Точки Встречи), позволять им делать все, что они хотят, и получать взамен гарантированные 18 голосов.

Мне кажется красивым, что вы используете полученное образование и свои аналитические способности, чтобы бросать вызов этим структурам власти. В этом есть своего рода поэтическая справедливость.

Израильтян: ки каким-то образом нормализовали все это. Я не понимаю, как и почему. Даже оставим в стороне коррупцию — здесь возникла автономия, которая еще и инфантилизирует “туземцев”, в кавычках.

Создает зависимость.

Именно. Представьте человека с восемью детьми из Модиин-Илита, который решает, что больше не хочет так жить. И что дальше? Куда он пойдет? Он зависит от общины во всех аспектах своей жизни. Ему нечего предложить внешнему миру, и ему некуда идти. Он даже не говорит на его языке. Он не может зарабатывать, а его жена не может содержать семью. “Независимое образование” — крупнейший работодатель в харедимном секторе.

Но дело не только в деньгах. Дело во власти.

Когда правящая элита контролирует учебные заведения и прием в них, он фактически контролирует и рынок шидухов — брачных знакомств. Мне кажется, светская публика не понимает масштаба происходящего. Они создали классовую систему: твоя “стоимость” на рынке шидухов определяется тем, в каком учебном заведении ты учился.

Для хареди нет угрозы страшнее, чем: “Мы не примем твоих детей в школу”. Потому что это ударит по их будущему шидуху и, по сути, определит всю их дальнейшую жизнь. Именно поэтому контроль над системой образования критически важен. У отдельного человека там нет агентности — он не распоряжается собственной жизнью.

Но у него и изначально нет агентности, если он часть большой религиозной системы. Мне кажется, дело не в агентности, а в социальной структуре.

В конечном счете он зависит от них и не может из этого выйти. Контроль полный, вплоть до свободы передвижения. Например, рав Кеслер, раввин Модиин-Илита, годами выступал против того, чтобы из Модиин-Илита ходил автобус в Тель-Авив. Я также видела на одном из форумов, как раввин просил список женщин — с номерами удостоверений личности и адресами их мест работы, — чтобы, возможно, разрешить этот автобус.

Но проблема в этих конкретных людях или они просто пользуются уже существующей системой? Харедимное общество уязвимо перед таким отношениями власти.

На мой взгляд, именно они и делают социальную структуру такой. Если у тебя есть своя “Правда”, ты фактически воспитываешь людей определенным образом. Если бы ты с детства читала только “Ятед Неэман”, ты бы тоже так думала.

Но это общество, запрограммированное на слепое подчинение, на жесткие иерархии. То есть сегодня Карлиц, как условное имя, снимает сливки, а завтра на его месте будет кто-то другой.

Не кто-то другой. Никогда не будет кто-то другой. Будет какой-нибудь двоюродный брат. Эта зависимость от функционеров только усиливалась с годами. Они просто распространяли свое влияние на все новые и новые сферы. Если раньше они были нужны тебе только для системы образования, то сегодня ты зависишь от них еще и в вопросах жилья и здравоохранения. В харедимном обществе есть такая должность — координатор по связям с общиной в больничной кассе. Что это вообще за профессия?

Как вы думаете, что израильское общество должно было сделать иначе? Кроме всего.

Начнем с расизма, хорошо? Я мизрахит, выросшая в литовской харедимной системе образования в Иерусалиме.

Собственно, так я на вас и вышла: услышала, как вы говорили о пережитом вами расизме в подкасте.

Представь себе районную школу, которую ты знаешь всю жизнь, но она для тебя закрыта, хотя это общественный ресурс. Вместо того чтобы решить эту проблему, вместо того чтобы выкорчевать расизм, Дери просто открыл рядом школу для “смуглых”. Я, как дочь элитистской семьи, отказалась это принять. Но, мне кажется, большинство мизрахим просто принимают это как данность.

Дискриминация институционализирована. Есть квоты: определенное количество мест отводится для мизрахим, из более бедных и менее статусных семей.

И это совершенно открыто. Около 30% мест выделяют для мизрахим, причем чем школа лучше и престижнее, тем меньше там таких мест.

Я помню документ, опубликованный в расследовании “Гаарец”: “Она недостаточно ашкеназка, чтобы ее принять”. Даже видимость приличия не соблюдается.

Я помню, как читала это и плакала. Но это все еще происходит. Вы спрашиваете, что израильское общество должно было сделать? Когда я была в восьмом классе, меня не приняли на семинар. У меня там уже училась сестра, я знала, что все уладится, что это политическая история между школой и моими родителями, и что первого сентября я начну учебу, как все. Но все равно это было очень неловко и унизительно. Я скрывала это.

Я помню, как открыла телефонный справочник и позвонила в Министерство образования.

Откуда вы вообще знали, что существует Министерство образования? Что вы собирались им сказать?

Я знала, что снаружи есть демократия, потому что в школе нам говорили: “Здесь не демократия”. Я очень любила читать. И за это часто получала наказания. Я знала, что есть Министерство образования, и позвонила туда, чтобы сообщить о том, что происходит.

Я правда совершенно искренне верила: если кто-то это услышит, он захочет с этим разобраться. Им просто нужно было узнать. Ведь это самая базовая вещь в демократии. Нет ничего более базового, чем равенство в образовании.

И вот это все оказывается возможным. Я так понимаю, вы не считаете, что институциональный расизм — вина светского общества. Его вина, возможно, в том, что оно бросило религиозных людей, отвело взгляд, исходило из предположения, что это действительно какая-то отдельная территория, со своими законами.

Проблема в том, что никому не важно, как живут харедим и что у них происходит. К ним относятся так, будто они сделаны из какого-то другого материала, будто это нормально, что они живут совершенно другой жизнью. Вы сама смогла бы растить двенадцать детей? Жить в глубокой бедности? Выйти замуж в девятнадцать за человека, которого ты не знаешь? Нормализация всего этого опасна. Это безумие. И она показывает, что израильское общество на самом деле не такое уж либеральное.

Скажем мягко: это не единственный показатель.

Здесь существует союз элит.

Между светской элитой и харедимной?

Элита, олигархия — называйте как хотите. В сухом остатке договор такой: вы управляете своими “туземцами”, сами остаетесь с нами в XXI веке, а они пусть живут в XIX. Все нормально.

Главное, чтобы они вовремя пришли на выборы и опустили в урну нужный бюллетень.

Разумеется. Харедимная публика — это невероятная сила. Они делают все так, как им говорят.

Если они, в кавычках, “туземцы”, то как бы вы назвали тех, кто ими управляет?

А как называют тех, кто управляет “туземцами” в условиях внутреннего колониализма? Предатели? Коллаборационисты? Они и то, и другое. Но прежде всего они заботятся о себе. В конечном счете это экономическая модель. Эти люди живут хорошо — на таком уровне, который средний хареди даже представить себе не может.

Вы писали, что эти люди живут в достатке, ездят по миру, и при этом обрекают свою общину на бедность и невежество.

Да. Большинство из них еще и живут в небольших семьях, а это очень важно. И в чем здесь суть? Они не проиграют, понимаешь? Что бы ни произошло в харедимном обществе, они все равно не проиграют.

Допустим, возьмем самый радикальный сценарий: Государство Израиль решит национализировать систему “Независимого образования” и начнет наводить там порядок. Пострадают не функционеры, а бедные учительницы и воспитательницы, чьи права и так постоянно нарушают. Они и без того зарабатывают значительно меньше, чем нехаредимные учительницы.

Чтобы ты понимала: несколько лет назад всех хотели заставить отчислять определенный процент зарплаты какой-то некоммерческой организации. В итоге этого не произошло, но сам уровень контроля именно такой.

Те, кто сидит наверху, могут не беспокоиться. Им не придется искать работу. Они устроены на поколения вперед внутри семейной корпорации.

Мне кажется, светская публика этого просто не видит. Время от времени все посмеиваются над дизайнерскими сумками женщин из семьи Дери или над шарфами Hermès у Гольдкнопфа — он, правда, не литвак, но все же трудно забыть тот круиз по Дунаю.

Гольдкнопф — хасид, и он выставляет свое богатство напоказ. Литовские харедим так не делают. Они понимают, что это выглядит неуместно, они гораздо хитрее. Карлиц, о котором мы говорили раньше, после назначения в комиссию по расследованию сменил свою Audi на Škoda.

То есть, если упростить ваш аргумент: либеральное общество в Израиле воспринимает этих людей как представителей харедимного общества, которые заботятся о его правах. А на практике они не представляют свою общину, а подавляют ее и используют.

Да. Они ведь и не вносят реального вклада ни в экономику, ни в общее благосостояние. Их капитал растет за счет других.

Они вообще заботятся об интересах харедимного общества?

Нет.

Никогда? Нет вообще никаких точек пересечения между их интересами и интересами всей общины?

В конечном счете харедимное общество продолжает существовать, потому что для него выбивают социальные бюджеты, продовольственные талоны и тому подобное — можно назвать это заботой. Но, на мой взгляд, это не забота. Это предательство.

Эти люди предают свой сектор — у меня нет для этого другого слова. Если бы такое происходило в светском секторе, Антимонопольное управление давно бы все разобрало на части. Профессиональная бюрократия вмешалась бы. В конце концов, кто-то ведь все это утверждает. Такие вещи не происходят в вакууме.

Понятно, но ведь именно израильская политика создала этот вакуум. Стало нормальным то, что государственный бюджет служит не граждан: кам, а распределяется как политическая взятка. Не то чтобы светское общество здесь живет по какой-то скандинавской модели.

Политическая взятка может работать, может быть, когда речь идет о финансировании образа жизни 5% населения, но не 20%. В конце концов, паразит ведь не хочет, чтобы хозяин умер. Все эти Карлицы не понимают, насколько хрупки государственные институты и общественное доверие. Из чувства силы и жадности они позволяют себе все сильнее натягивать канат и не понимают, что мы давно прошли эту точку. Что они убивают систему, которая их кормит.

Все равно я не понимаю, чего вы ждете от государства. Оно разобралось с полигамией в бедуинском обществе? С убийствами в арабском обществе? С “Молодежью холмов”? Государство Израиль любит “особые случаи”, где существуют другие правила. Оно их выращивает.

Есть разница между пассивным пренебрежением и активными действиями. Государство Израиль не финансирует полигамию на два миллиарда шекелей в год. Оно не создало Министерство образования для организованной преступности и не назначило, скажем, Иссама Джаруши (глава криминального клана Джаруши из Рамле — прим. Точки Встречи) представителем общественности в государственной комиссии по расследованию.

Харедимная автономия не возникла в вакууме из-за того, что государство оказалось перед ней бессильным. Она поддерживается законами и бюджетами. Государство с ней сотрудничает.

Я хочу предъявить здесь обвинительное заключение. Выставить счет, если угодно. Как минимум нам нужно перестать чувствовать себя использованными и вымогаемыми, и просто признать реальность. Стены этой автономии держатся на бюджетах, льготах, освобождениях и контрактах, которые предоставляет израильская либеральная демократия, предпочитающая думать, что это “культурная адаптация” или “свобода вероисповедания”.

Моя цель — создать юридический и корпоративный риск. Я хочу, чтобы в день, когда светский девелопер или управляющий банком захочет подписать контракт с правящей олигархией, он побоялся корпоративных рисков, расследований по отмыванию денег и нарушений регуляции.

Эта автономия не развалится, если я обращусь к ее совести. Она падет тогда, когда у нее начнут конфисковывать активы; когда Антимонопольное управление проверит, кто контролирует образовательные бюджеты; когда Налоговое управление вскроет связи с иностранными налоговыми убежищами.

Кстати, “Независимое образование” сегодня находится в дефиците в размере 400 миллионов шекелей. Нужно понимать: до недавнего времени они были подключены к “Меркаве” — государственной платежной системе. То есть они получали шекель к шекелю. Где эти 400 миллионов? Я не знаю.

Слушайте, вы здесь имеете дело с людьми, у которых очень много власти. Вам страшно? Вам угрожают?

Я не недооцениваю их способность ломать людям жизнь. Когда я была внутри этой системы, я сама их боялась. Но за пределами Бней-Брака их угрозы мало чего стоят. Сегодня я живу в мире закона, регулирования и надлежащего управления. У них здесь нет юрисдикции.

Кроме того, я уже чувствую, что победила их. Литовско-харедимный истеблишмент построил жестокую и расистскую систему, цель которой сделать так, чтобы женщина вроде меня — молодая, мизрахит — оставалась невидимой, бедной и зависимой от них.

Угрожают вашей семье?

Их обычная тактика — мстить семье, чтобы наказать того, кто вышел наружу и заговорил. Так что, чтобы сэкономить им усилия: моя семья никак не влияет на то, что я делаю, и не несет никакой ответственности за мою критику. Кто хочет спорить с цифрами и фактами, которые я привожу, — пусть приходит ко мне.

Фото: Евгения Данилова

Задонатить Точке Встречи | Подписаться на телеграм | Подписаться на инстаграм