Нужно работать месяцы, годы и десятилетия, чтобы случился тот самый один день подписания договора о мирном сосуществовании. А потом еще месяцы, годы и десятилетия, чтобы создавать, настраивать, улучшать и поддерживать новые системы, потоки и практики. Миростроительство — это марафон.

Игра вдолгую может быть изнурительной и опустошающей, и очень важно помнить: мирному активизму нужны активист: ки, а мирным активист: кам нужен мирный активизм. Движению нужны люди, которые готовы действовать. Активист: кам нужно сообщество, смыслы, язык.

Точка встречи подготовила вольный перевод фрагментов из книги британско-австралийской гендерной исследовательницы Сары Ахмед под названием The Feminist Killjoy Handbook. Если вам хватает языковых навыков, мы настоятельно рекомендуем читать текст в оригинале. Хотя книга исключительно про феминизм, многие озвученные там идеи помогают осмыслить чувства, которые знакомы и тем, кто занимается мирным активизмом.

Вы не всегда можете выбирать битвы. Иногда битвы выбирают вас

Учиться — значит оказываться там, где не ожидаешь. Иногда странно обнаружить себя в роли феминистки-кайфоломки. А иногда неожиданным оказывается НЕ обнаружить себя таковой.

Порой, когда я говорила: «Я преподаю гендерные исследования», — я ждала осуждения, неуместных шуток, непонимания, но сталкивалась не с ними, а с искренним интересом и любопытством. Люди умеют удивлять. И со временем, несмотря на накопленный опыт пребывания в роли феминистки-кайфоломки, я уже совсем не столь уверена в том, какую реакцию услышу. И это хорошо — быть менее уверенной.

Часто феминисток воспринимают как людей, которые «всегда против», будто они просто реагируют на все враждебно. Мне это объяснение кажется слишком упрощающим. Но и обратное тоже верно: не все будет соответствовать нашим ожиданиям. Если мы заранее уверены в реакции другого, мы можем не дать встрече вообще случиться — лишить ее шанса на неожиданность. А если я все же сталкиваюсь с той самой привычной реакцией, я уже не просто узнаю ее, а понимаю, откуда она берется и с чем связана.

Осознание того, что мы можем «ломать кайф» даже ничего не говоря, а просто присутствуя в пространстве, снимает с нас часть ответственности. Мы не обязаны контролировать то, как нас воспринимают другие. Не нужно подбирать более мягкие слова, менять внешний вид или «уменьшаться», надеясь сгладить эффект. Чтобы создать пространство для изменений, мы неизбежно вмешиваемся в уже существующий порядок, и в этом смысле становимся кайфоломками. Да, иногда это создает напряжение. Но это естественная часть любых социальных изменений: они почти всегда происходят через напряжение.

Помните, что вы не всесильны

Даже когда вы приходите к феминистскому сознанию, это не обязательно дается легко. Осознавать сложное само по себе сложно. Иногда понимание проблемы становится новой проблемой. Феминистское сознание может ощущаться как режим «всегда включена», а быть в нем постоянно — утомительно. Поэтому мы время от времени «выключаемся». Феминизму нужны феминистки, чтобы выжить, но феминисткам нужно время, чтобы восстанавливаться. Со временем мы учимся делать паузы. Перерывы от роли кайфоломки необходимы. Даже если вы принимаете эту роль, она не все, из чего вы состоите.

Истории, которые приводят нас к феминизму, часто связаны с уязвимостью. В них может быть травматичный опыт. Многие сталкивались с насилием — в детстве или позже — из-за того, где мы находимся, кто мы и чего хотим. Пережитое остается с нами, откликается в теле и памяти. И иногда у нас просто нет ресурса брать на себя что-то еще.

Вы можете взять на себя лишь столько, сколько способны выдержать

Наше тело с нами разговаривает. Иногда оно прямо говорит: «Я не справляюсь с тем, чего ты от меня требуешь» — и к этому важно прислушаться. У меня было состояние, которое я про себя называла «шеей декана». Каждый раз, когда я встречалась с деканом, поддержавшим решения о закрытии программы по гендерным исследованиям, к которой я была глубоко привязана, у меня начинала болеть шея. На встречах я буквально держала ее руками — казалось, что голова вот-вот разорвется. Спустя время, уже в другом университете, на собеседовании с другим деканом, боль вернулась. Мое тело явно что-то сообщало: я не могу этого делать, мне туда не нужно. И в этот раз я туда не пошла, хотя, подозреваю, дело было не только в шее.

Не всегда понятно, что именно говорит нам тело. И не всегда у нас есть возможность сразу следовать его сигналам. Но мы можем продолжать слушать. Часто тело знает раньше, чем мы успеваем это осмыслить. Иногда мы откладываем то, что слишком болезненно, что задевает «по живому». Поэтому правда кайфоломки нередко сначала ощущается телом, буквально в костях, и лишь потом становится словами. Я много раз слышала от других, как их тела откликались на напряжение и травму борьбы за право быть: через боль в шее, спине, руках, ногах или коже.

Когда приходится бороться за существование, борьба может стать самим существованием

Нам нужно пространство, чтобы просто быть. И поэтому мы учимся не требовать от себя и от других невозможного. Я вспоминаю студентку, которая писала мне о своем опыте подачи жалобы на домогательства. Она говорила о сильном чувстве вины: за то, что «не сделала больше», что слишком долго оставалась в этой ситуации, что недостаточно защищала себя. Со временем ей удалось посмотреть на это иначе — меньше злиться на себя и больше на ту рабочую среду и культуру, которые позволяли этому происходить. Этот сдвиг — важная часть выживания.

Становясь феминисткой-кайфоломкой, мы постепенно понимаем: если у нас не получается «пробиться» или двигаться быстро, это не обязательно наша неудача. Часто это отражение того, с чем мы имеем дело. Мы начинаем иначе смотреть на собственные усилия — учимся ценить даже то, что кажется маленьким. И одновременно с осторожностью относиться к «масштабу»: то, что для одного — серьезное достижение, для другого может выглядеть чем-то незначительным или легким.

Масштаб важен и в том, как мы видим возможности для изменений. Я часто возвращаюсь к мысли Одри Лорд о том, что нужно «быть внимательными к малейшей возможности что-то изменить». Речь не о мелочах в пренебрежительном смысле — речь о том, из чего складываются реальные сдвиги. Делать, что можешь, когда можешь, где можешь. Возможности открываются и закрываются, как окна. Быть феминисткой-кайфоломкой значит замечать эти моменты: когда можно что-то сказать, что-то сделать, до кого-то дотянуться. Даже небольшое действие может иметь значение.

Забота о себе иногда означает остановиться или сделать шаг назад. Можно заранее дать себе разрешение отказываться — буквально сформулировать для себя «записки-нет»: «извини, я не могу это сделать», «извини, я не смогу прийти». Это помогает не доводить себя до предела. Иногда это решение не вступать в разговор. Иногда — не продолжать борьбу за проект, который слишком истощает. А иногда — уйти.

Я ушла со своей должности и из профессии в том числе в знак протеста: мой университет не признавал сексуальные домогательства системной проблемой. Но это было и про предел, про то, что у меня больше не было сил продолжать бороться почти без движения вперед. Это решение стало возможным благодаря определенной опоре: материальным ресурсам, относительной безопасности, возможности идти другим профессиональным путем. И все же это был риск: уход означал расставание не только с работой, но и с жизнью, которую я любила и к которой привыкла.

Уход часто воспринимается как пассивность, даже фатализм, как будто это просто капитуляция. Но это также может быть формой феминистского протеста. Уходя, ты говоришь: я не буду частью системы, которая воспроизводит то, что я не могу принять. Я не буду поддерживать то, что причиняет вред. В этом и есть выражение позиции. 

Уйти не значит отказаться от своих проектов. Это значит перестать отдавать им себя ценой собственного истощения, не позволять тому, что уводит тебя от важного, забирать слишком много времени, энергии и сил.

Позволяйте себе чувствовать все, включая радость

Мы часто приходим к феминизму из недовольства миром. Наше недовольство — это уже суждение о том, как устроена реальность. Но недовольство остается лишь чувством. Оно не является обязанностью. И, возможно, важно это проговорить: быть феминисткой-кайфоломкой не значит быть обязанной чувствовать себя несчастной. Тем не менее вокруг нас существует устойчивое ожидание, что мы именно такие — вечно недовольные и мрачные. И тебе не нужно это опровергать, стараясь доказать, что ты счастлива. Давление «быть счастливой» может, наоборот, отдалить от собственных чувств и сделать тебя несчастной. Фигура феминистки-кайфоломки помогает не столько опровергнуть этот стереотип, сколько увидеть и разобрать его. Кайфоломка близка к образу «феминистки без чувства юмора» — той, кто якобы не понимает шуток.

Но мы знаем по опыту: когда все превращается в шутку, часто за этим скрывается что-то тяжелое. «Мы отказываемся смеяться над сексистскими шутками» — это важный принцип кайфоломки. Мы отказываемся смеяться, когда шутки не смешны.

При этом важно различать смех и «отмахивание смехом». Мы можем смеяться над чем-то, когда мы узнаем знакомый опыт, ощущаем абсурдность происходящего. Однажды одна специалистка по DEI (Diversity, Equity, and Inclusion — разнообразие, равенство и инклюзивность) рассказывала, как ее подруга, увидев фотографию управленческой команды, спросила: «Они что, родственники?» На фото были одни белые мужчины. Как же мы тогда смеялись. В такие моменты смех приносит облегчение: он помогает увидеть повторяющийся паттерн, который обычно остается незаметным. Смех может подсветить абсурдную структуру— сделать ее видимой. И в этом есть двойное действие: мы одновременно усиливаем реальность происходящего и ослабляем его власть над собой.

Быть феминисткой-кайфоломкой не обязательно значит чувствовать себя плохо. Но это значит чувствовать. Нас часто упрекают в «излишней эмоциональности», говорят, что чувства мешают ясному суждению. Неудивительно, что сами чувства становятся местом сопротивления. Мы можем испытывать гнев, и этот гнев всегда на что-то направлен. Как писала Одри Лорд, гнев «нагружен информацией и энергией». Но из-за этого же гнева нас могут обесценивать. При этом важно помнить: если гнев помогает нам увидеть, что что-то не так, сам гнев еще не делает нас автоматически правыми. Когда гнев превращается в доказательство правоты и мы используем его для "праведной" борьбы, мы надеваем на себя белое пальто.

Наш гнев не только сообщает нам, что что-то не так — он дает энергию действовать. Он включает нас. Но энергия рождается не только из гнева. В книге The Cultural Politics of Emotion я писала о важности и других чувств — например, удивления и надежды. Удивление помогает увидеть мир по-новому, заметить его формы — семьи, отношения, привычные связи — и задаться вопросом, можно ли жить иначе. Надежда дает ощущение, что перемены возможны, что борьба имеет смысл.

Но и у надежды есть своя сложность. Мне глубоко откликается призыв Челси Ватего «нафиг надежду». Как коренная феминистка, живущая «еще один день в колонии», она показывает, как надежда может отвлекать от насилия настоящего, подменяя реальные изменения их обещанием, создавая иллюзию изменений без изменений. Иногда, чтобы что-то действительно изменилось, нам нужно разозлиться на то, как сама идея изменений используется, чтобы увести нас от того, что требует действия здесь и сейчас.

При этом все, что приносит нам радость, удовольствие, облегчает нашу ношу, по-прежнему важно. В том, чтобы жить иначе, быть иначе, занимать свое место, не стараясь быть меньше, более незаметной, а отстаивая себя, возвращая себе свое тело — есть и сила, и знание. «Наши тела — нам самим» — это не просто лозунг, а практика. В свой набор для выживания как феминстки-кайфоломки я включаю не только книги, но и тело, и саму жизнь. 

Это про воздух, которым мы дышим, про еду, которой мы питаем себя, про запахи, про то, как мы носим свое прошлое. И про значимых людей рядом — друзей, близких. Когда я думаю о выживании, я вспоминаю Мулку — лошадь из моего детства, которая давала мне ощущение другого пространства, безопасности. И думаю о наших собаках, Поппи и Блюбелл, о том, какое это счастье быть их человеком, гулять с ними.

Тело — это не только про пределы, хотя и про них тоже. Именно через тело мы действуем: говорим, ходим, танцуем. Я вспоминаю конференции Lesbian Lives: мы многое обсудили, но больше всего мне запомнились танцы. Я танцевала со своей подругой Нилой. Танец может быть квирным, может быть «крип»-танцем — способом двигаться вместе в разных телах. В воспоминании о Ниле Ним Ральф пишет, как она находила радость в движении: танцевала в кресле, использовала трость, опиралась на стену — и все равно создавалось общее пространство, общий ритм.

Или вспомним слова анархистки Эммы Голдман: «Я не пойду в вашу революцию, если не смогу танцевать». Ей говорили, с серьезным лицом, что политику не подобает танцевать». Но Голдман танцует, и тем самым утверждает танец как эмоциональный бунт против требования быть серьезной.

Мы становимся аффективными чужими не только тогда, когда не участвуем в общем счастье или не смеемся в «правильных» местах, но и когда радуемся там, где от нас ожидают серьезности или печали. Нам могут сказать, что мы ведем себя глупо. Если кайфоломку легко представить слишком грустной или слишком серьезной, ее так же легко представить и глупой (silly). Но слово «глупый» когда-то означало «счастливый», «благословенный» (blissed). Со временем его значение изменилось — от «благословенного» к «наивному», «безобидному», «жалкому», «слабому».

Фигура феминистки-кайфоломки многое может рассказать нам о социальном чувстве, о том, как мы чувствуем вместе. На первый взгляд она кажется антисоциальной, идущей против общего настроя. Но именно потому, что она ставит под сомнение идею «общего чувства», она открывает другое понимание социального. Различия — это не сбой, который нужно устранить, чтобы быть вместе, а часть самого опыта совместности, возможность учиться друг у друга.

Близость часто предлагают как решение конфликтов, будто она автоматически все сгладит. Но близость — это не решение, а условие. Мы не до конца присутствуем друг для друга, так же, как не до конца присутствуем для самих себя.

Социальная природа чувств делает их еще более сложными. Быть «аффективной чужой» значит признавать эту сложность. Мы знаем, как сильно ограничивает требование чувствовать «как надо», как чувствуют другие. Но это не отменяет ценности совместной радости и совместной грусти. Мы знаем и то, как люди могут держаться на расстоянии от тех, кто кажется грустным — из страха «заразиться» этой грустью. Мы слышим выражение «горе любит компанию» — и иногда стараемся скрыть свою грусть, чтобы защитить других. 

Мы учимся слушать чужую грусть, стараясь не заразиться ею, или хотя бы не показывать этого. Мы учимся слушать и свою грусть. Иногда звоним кому-то, чтобы нас развеселили. А иногда попытка нас развеселить ощущается как давление — будто есть «нормальное» время для печали, и мы его уже превысили. Со временем мы учимся давать друг другу время — объяснять, что нам нужно. Мы не всегда идеально понимаем друг друга. Даже когда мы участвуем в проекте кайфоломок, а может быть именно поэтому, мы осознаем наши различия.

Выжить как феминистка-кайфоломка значит поддерживать выживание других кайфоломок. Не сглаживать различия, а встречаться с ними. Солидарность — это неровная дорога. Она не означает, что у нас одинаковые боли или цели. Она означает работу, усилие и признание того, что, несмотря на различия, мы все живем в этом мире.

Быть в солидарности не значит находиться в одном и том же месте или двигаться в одну и ту же сторону. Солидарность не дана заранее, ее нужно выстраивать. Другими словами, солидарность требует, чтобы мы изменили свое отношение к кайфоломкам. Они приходят раньше нас.

В самом выживании есть место радости. Можно вернуться к описанию Раджни Шах о том, как создавалась их читательская группа феминисток-кайфоломок. Они писали о выживании: «Недавно я провела время с несколькими кайфоломками, размышляя о той работе, которую мы уже провели. И одна из мыслей была такой: мы выжили. Мы восприняли это как праздник. Выживание как праздник. Мы все понимали, что это значит. Продолжать, выжить — значит делать работу».

Когда мы празднуем, когда радуемся — перестаем ли мы быть кайфоломками? Нет. Радость — неотъемлемая часть выживания кайфоломки, вне всякого сомнения. Нам нужна радость, чтобы продолжать. И иногда мы находим радость именно в этом — в самом процессе.

Я думаю обо всех письмах, которые присылали мне феминистки-кайфоломки, о том, как мы находили друг друга. Думаю о том, чему научилась, когда много лет назад я сама становилась феминисткой-кайфоломкой и начала работать в этом направлении. Когда я думаю об этом, я чувствую радость кайфоломки. Возможно, она рождается в сопротивлении, в объединении усилий, в попытках жить иначе, когда мы вместе, друг через друга, открываем, как быть и кем быть. Радость кайфоломки — это особый вид радости.

И наконец, если говорить о выживании, важно еще раз подчеркнуть: быть феминисткой-кайфоломкой само по себе может быть способом выживания. Возвращение себе фигуры феминистки-кайфоломки может ощущаться как источник силы и энергии — и это так. Но оно же может быть утомительным, трудным и болезненным — и это тоже правда.

Феминистка-кайфоломка учит нас, что это не две разные истории феминизма: одна о силе, самореализации, энергии и надежде, другая — о боли и истощении, а одна и та же история, в которой две стороны неотделимы. Мы обретаем силу не потому, что избегаем трудного, а потому, что проходим через него — и яснее понимаем, кто мы и какого мира хотим. Кайфоломство — это проект создания мира.

Подписаться на телеграм | Подписаться на инстаграм | Задонатить Точке Встречи