надоело гулять, видеться с друзьями, выбирать продукты

всё это время я лишь охотился за красотой

в этом чумазом изумрудье я нахожу только слова, набитые как плесень, об них спотыкаешься, а не поешь, что-то резкое приснилось между нами и остались следы утихомирившись как об скальп чей-то невольно пущенной головы. ты помнишь начало? там соль и мрамор и ловкость, ты лапал меня как последний осёл, ты выдвигал версии одного и того же, что случается всегда. зачем ранить комплиментами и отходами? это же сучья вольность, приуготовленность к поступку во имя нищеты и робости. по партам попрыгай как-нибудь и не трогай своими лапами, мне только издревле больно за поведение блесны у дождя, она сдирает

не останавливая потока расскажу

она тоже развернула меня первой улыбкой, в темя запал дрозд и море в мозгу подприсело, хотя ничего особенного, лишь соколиная быстрота, с которой красота расчленяет. мы боролись с духотой безветренного города как пастилки из хурмы, осыпали пол, ее движения багряные и фальшиво подпрыгивают до тебя, это ты просыпаешься от случайно просыпавшегося на глаза соль-предмета или некой чудилы, золотая пыль в глаза, ее собачка тяфкала невыносимо, а слепая бабушка шла за почтой как толстая кошка с пылесосным мешком, мне нравилось идти за этой бабушкой по льду, письма заканчиваются, приходится выдумывать и даже немного шифроваться, чтобы никто не подумал не то. богачка, гордячка и аристократка она была глупа как багровый лист, но с ней было весело как на санях. будила она тоже лучезарно и бегала пришивать носки, заблёванную куницу, кофе с маслом. в общем чудеса! гуляли мы по кромке новодевичьего, кушали в пиросмани, кидались бутылками от вина. такая роскошь была все-таки ее глаза! только блеск уже старящийся, но все еще ого-го. так просто, полное зубов лицо, рассекающие маску брови, курчавость до бедра, она шикарный пони или ябеда у купца, хотя сама продаётся ненужно и без следа. как мне нравилось беситься и почти танцевать! но она ничего не поняла. сейчас расскажу попроще, в двух словах про луну и косяки

не знаю, тройное шоссе окантованное снегом, мы прём на мглу, машины выдыхают свой пар, ее волосы несутся в прах и в свет, там были яблочковые глаза и следы переработавшей истерии, нужно было пить за двоих и искать дом под озером фонарей, воя не было, был только прибой, мы прошли мимо охранников чащи, вокруг скульптуры и фрукты, некто приглашает под лестницей на пиццу и бал, мрамор черноты и только обрезки ламп из-за ульев классных и ванн и под шубой нагишом мы заскочили на самый верх, там комната терапевта, нежилая заглохшая на полу как сено предметами своей нехитрой терапии, в шкафчиках шоколад и шахматные бадьи, окно открывается, там приход и лежебокая луна и звонкий карниз и косяк на двоих, думал еще, что так легче спать, но оказалось глупостью, но ночью с ней на том карнизе вовсе не глупость, а прайд из сильнейших снегопадов и лун и лунки слов ребрились между нами, не важно сказанное в тот момент, важно прощание любого момента, которые ощущается высоко, чем выше ты сам, пусть и за счёт крыши и не выспавшегося охранника, кому какое дело. мы накуривались и шли вечно промокшие как пара, но только в отражениях было так, два человека всегда разбивают сад, хватит ли крыльев не унимаясь покинуть его, иначе конец и глухота и даже кролик общения больше не удел. неся неразборчивость, тупостью я защищаю свою память от сглаза, потому что не хочу еще немного тебе отдавать то, что было только между нами

потом лишь крики в лесу, побои ее об него, по-другому не скажешь, она первая лупила себя его костями, он лишь не отрезал ниточки, лопал биточки, жир он таков, легко отпустив, ты начинаешь пылиться и проникать в самый сосудистый из лучей. мне снова показалось, что я могу об этом рассказать, но всё же не смею, прости меня за мою незащищенность, это я открыл на письме не сразу, что выписывая людей и среду ты больше не обижаешься, а значит не любишь. нет ничего лучше хорошей обиды, она держит как пасть, как вычурность, как берег закрывает всем телом  маленькие ладьи, ты и тонешь и сгораешь и смотришь за горизонт с улыбкой, такая вот ерунда, простите

была и другая, с камушками на лбу, такая быстрая белка и прячешься ты. не знаю как сказать, она гуляла со мной так, как в лесу в детстве гуляла с отцом, мерещится та самая ветка, отпущенная в начале, только сильней. на снегу бабушка играла в детей, сугроб это кажется называется, лица передвигались друг в друга, один ребенок рябой, другой дряхлый и еловый как пасха. это лишь ощущения от имён, не события. мы превращали пьянство в игру, где каждый засыпает порознь, мы искали за гаражами бурелом и проваливались вообще не стараясь. я стараюсь не писать о том, что больше не могу, это как ловкость во время пожара, ты снишься наяву, а я утекаю под камни. там тоже не было ничего, только ломкость куста и решимость оставить всё невредимым

нет покоя рассказывать членораздельно, вспышками да утайками слагается мой рассказ. пока она брела в чащу, я шел справа, бросал как сука камни в ее окно, разбивал их, опаздывал на работу, мне до сих пор очень стыдно, но на гольф клубе время правда останавливалось и мы вливались друг в друга глазами, мне никогда не будет на это наплевать, мы смотрели на запыхавшихся подпаленных детей, было тесно как на задних сиденьях, дети прыгали друг на друга с нашей лавки, мы шли в снегопад и я читал стихи про окончание бога и магию лиц, когда они свешиваются с друг дружки в чернь этой твоей бури, до одури ел и потел, по-другому не умею, ты хотела оставить меня одного, быть одному необходимо учиться ни одну сотню лет, как раздражает твой взгляд! почему он направлен не на меня сейчас. почему мне ничего не остается кроме как писать это бред? ладно, ты же не любишь отвечать

есть еще одна необыкновенной щедрости, она делиться игрушками и словами будто размахивает веером от пчёл, безудержное остроумие, шикарный вокал и море следов от крапивы, при этом она убаюкивающее дерево, слова не пусты, а выдыхают дым ложка за ложкой, такое маленькое бедствие, которое как раз накапливает мощь под оттаивающим солнцем вершины. я очень люблю муравьев, она тоже, но лучше не приближать, чтобы не расстраиваться. я пью квас и жду ее целыми днями, а почему я жду? что за глупость, а всё не так просто, когда ждать нечего ты начинаешь побольше говорить, шинковать слогами созвучными твоей воле, ровный слог устремляется ввысь, ему ни к чему опека, только дождь размахивает чащи и начинается суета сует, то есть оно самое, укрытое любовью, но и во всех отношениях оно до любви, оно еще мощнее, потому что питается не от корней, а от ветра и имя ему до сих пор неизвестно, известно только, что оно молчит

хочется правды как никогда, разрушить стены от бога к богу, растормошение присутствует, этот глаз перелит в оставшуюся тушку и накрыт пылесосным пеплом, я путаюсь в червях, они у моего носа и тоже хотят в стакан. вот бы жить в стакане! (не червивом), лопать дыню и обливаться скорлупой неслыханного растения. пальцы липнут друг к другу как скот, всё ненужное уже давно в чемодане (итальянский поэт), меня вспарывают эти ноги, эти куски тоже ещё как, никуда не деться от мяса

чем проста эта история? язык висит на волоске. столько вещей питается. кровь на крапиве. мне нравится твой раскачивающийся поцелуй. раскаты деревьев. мольба о пощаде. сон. ты лишь овца с пулей в пупке, ты лишь жнец и кобель. Наннакара чумаза, вылита из мягкого стекла, у неё прекрасные коровьи глаза и щучья улыбка. меня возбуждает как она поправляет очки. мне нравится ее галдеж. живые лишь статисты, что пытаются нарисовать собой иероглифы мудрости или соблазна, но ничто вполне их не заглатывает. они лишь блики грома по воде. когда я смотрю на нее, я вижу законченную фигуру, осколок бури, что можно помять. он чист как первые улитки после дождя. его прикосновения накрывают с головой существо моей памяти. тут важно не перестараться, а уйти в эту первую чистоту. живое пленено, до пожара не докоснуться, он всегда уже только вышел из себя

можно сказать, что мы подружились? пока нет. пока есть за что зацепиться

у Сабао мочки тех же вещей, крохотная лапа и удушающий захват. ещё она чистит зубы от чудищ. нежна и молчалива как лист, но это ровно не закрытая рана, пахнущая пасть и розы червей

Драконий Глаз ядовита и даже свирепа как подрезающий снегопад, как падающая корзинка с клубникой, с ней можно столько всего приготовить, но будет нечего сожрать. это закон скорости покорения орбит, только нечисть, только ложь, чтобы там ни говорили прохожие. ясность? ха!.. там лишь блеф. кухонные ножи полезут сами. я смотрю на твою фотографию и вижу укурка, каркающего слюной, "я читал книгу, которую ты написала. какая безупречная фраза." чёрта с два. ты мне даже ни разу не ответила., но ты не плохая, просто я ни разу не отправил письмо. как ты смеешь, тварь, отправь хотя бы раз

запомни, тварь, два простых слова: кража и соль. несгибаемая лёгкость, ложные вши, боль от уксуса. Мандаринка! ты лучшая из лучших как Мандельштам. "цветы бессмертны, небо целокупно" появилось о тебе. скажи? русалочный след от чёлки, ровная кровь, старческий череп, тоже много клубники, но по-другому. я хочу общаться с вами четырьмя хотя бы здесь, большего не попрошу. еще у Мандаринки четыре уха, а родилась под болотом, а умерла играючи со снегом. выпала сотня происшествий и никакой скомканности, обремененности своим, только вперёд и с песней. как такое возможно? видимо всё дело в воде, что купалась под ногами на каждом отрезке Мандаринкового пути. стрекозы, что пляшут, милые, что губят, слёзы, что солят рыбу. ты же та ещё рыба, не правда ли?

если бы не Сабао, я бы уже сдох, почему-то знаю, что это будет она, никуда уже не денусь. что поделаешь. мне даже нравится. есть разница между близостью и тем, когда кто-то считает тебя Нео, выпавшим из гнезда и уже вовсю спасающим этот мир. так не то, что удобнее, так необходимо. разве ты не согласна? когда-нибудь отправлю открытку и узнаю. есть моменты открытости и беззвучия, когда пламень затих и осталось только слово об отваге и дружбе, слово это окрыльность или безшебуршение или усердцевение от слова усердность, безболезненный ответ на все твои вопросы под ногами это не на земле под тобой, а на обратной стороне ноги

Наннакара! про тебя вечно забываю, потому что ты как раз на ладони, самое последнее место на земле. с тобой весело, но ты не потянешь свою половину пути, словно зеркало застынешь и не пустишь дальше. поэтому мне оказалось не о чем говорить с самим собой, оставлю тебя, но отмечу, что веселье это самая крупная купюра в мире, на ней тоже далеко полетишь, до Самарканда например, он очень тебе к лицу, еще лосось и вишенки на улыбках и мудрый взгляд и беззаботное солнце торчащее из лица и помидоры, ничего смешного, помидоры чисты и не вызывают сердитости, а преумножают победы над законами воды и усталости. это снова чистый осенний лист!

дневник айкоса

(о чём я думал пока курил айкос)

/мне напевали города, растущие на людях как мох, движение людей на людях, миллиарды крохотных волосков, по которым передвигаются души, если бы не звон колоколов, я бы и не заметил, в этом перемещении захлёбывается всё, как вода покрытая укусами пауков, как ветки не выдержавшие бури и падающие без остатка, так и ты лишь успела зайти в меня, и вот я уже один, гну стебелёк клыками. какая чудесная вода, рокот ее движений и замершая пуля в воздухе, у самой ключицы. это все такое пойло, что ни за что не выспишься. покоряйся моим словам, иначе я тоже уйду в воду как москит, как первое большое переживание любви, изнывающее в кресле, а перед нами лишь зеркало и глухота 

…

жара проникает как шрам, возлюбленные мечатся в прибое, мне нравится остывать, давать шраму гнуть меня изнутри, не деревья, а полчища зубов, и радиус скрипа безбрежен, только бы босиком пройтись по каждой шляпе, довериться не смею, обвисшие рыбаки, дагестанский рёв, я думаю о качелях и поцелуях, как хорошо, когда тебя спасут и вернут обратно в озеро, и споют и пригладят и снова искупают. меня больше никто не купал, а мне хорошо, лишь бы никогда не вылезти из какой-нибудь искры. вазюкал без спроса, солнышко снова, тусклое 

…

аппетит дело тонкое, бильярдные шары бьются бесследно, старые мысли прикрываются корой недоразумения, у меня в карманах соль, странное сравнение пингвина и пустой бутылки из-под шампанского, играешь в бутылочку пингвином, клюв укажет поцелуй, я ни разу не падал со скалы, разве что в детстве носорогом вспять, глыбой ломал все руки, красивый муравей двигается от леденца к моему уху, но я привык не мешать, листья окружены, бассейн как первая любовь, я вообще не понимаю расстояния и боюсь глубины, когда я ее не знаю, как у тебя волосы на ногах красиво распространились, лишнее сопротивление, профессиональные пловцы все бритые целиком, шашлычники не плавают 

…

мир погрязший в поцелуях, какое теплое сердце, не замечал, хочу орать по-японски, каждый раз в моей башке ничего, только пальцы пролезли уже глубоко, кружева затекли, сколько масти в твоей изумрудной руке? столько же, сколько высыпал соли, а я и не говорил, что что-то скажу, я так, чисто залетел, кошки тоже копаются в своем мозгу, вылизывают крылья, обалдеть, сам себя не простил, а куда-то тащится эта штука, на безрылье, только мошки, это тоже способ мыться, пройти две версты за две пятьсот, числа были бы лаконичнее любого свежевспаханного тела, мои кошки знают цену красоте, за красивые глаза орёшь в истерике, как безжалостно/

ловко как пёрышком она выгнула наизнанку всю мою жизнь, с ней не было боли, а только жажда некоего клюва или причастия к великому и единому, что порой называют огнём, несчастьем была я, творимый из-под каждого угла на ужин немногим, этот спор длится до сих пор, был я недоразумением или необходимой обидой и невыветриваемым истуканом, это означает "я вас слушаю" или "я предпринимаю всё за суфле", то есть по сути не значит ничего и путается, следы все те же, бросок, окутывание падшим и вовсе ни разу не проплешина, а чистое осквернение той поверхности мысли, что так легко бралась на зубок, ничего проходящего, только приход. в этом причале погнулась моя молодость и пару динамиков и даже крысы, не было дождя как не было орангутанга, песнь стремительная, не накрадывающаяся на прочее, если бы я был бережен, если бы смог разогнуться как кенгуру, а я летел и даже не замечал приятелей, ровное клеймо самозванца и чертополоха, тайный обед с девятиклассниками, ловкое молчание от большого ума и сопряжённость бархата со стрелкой часов. сколько ещё я смогу ничего не говорить? ведь придётся же

как открыться? через плечо, через друга, через историю, через мысль? ничего такого во мне нету. даже жала нет. мне нормально. зачем же тогда? от нечего делать, от желания делать что-нибудь, у меня так много времени, вы не поверите, я слушаю музыку и смотрю на стебель за окном, на собственный дым, пишу короткие сообщения редким людям, безмятежные и пустые любимым, я чувствую своё тело, оно дышит и колит, я играю в видеоигры и смотрю аниме, я жду встречи с тобой, я практически не выхожу из дома и у меня нет денег, только дурацкие игрушки, на которые я бессовестно трачу деньги родителей (на что ещё тратить у родителей, как не на игрушки?), я ничего не читаю и ни о чём не думаю, меня ничто не волнует, только иногда моя память касается чего-то гнилого, чего-то тысячу раз мёртвого, и я не о какой-нибудь бросившей возлюбленной, которых немало, я не о какой-нибудь травме, я обо всём, моё прошлое гнилое, бестолковое, дрянное, каждая встреча обернулось суетой, каждая игра незаслуженной победой над временем, мне некому служить, мне нечему учить. ничего проходящего в память

раз за разом немужество, день ото дня йогурт с вареньем, дымные палочки, айкос, прогулка вдоль озера, сидение в маленьком лесу. я встречаю маму, она торопится жить, она великая молодец и породила столько жизней, но мне это не близко, это целиком её. брат, которому незачем жить, просыпающийся ещё иногда ради музыки. запутавшиеся встреченные много лет назад люди, которых я называю друзьями, опять музыка, уже моя, клавиатура ноутбука, телефоны в руке, которые я так обожаю, фотки просто так, прикола ради, новые часы, которые завожу, старые книги, к которым не прикасаюсь, "прочти тысячу книг и разольёшься как река" говорила вирджиния вулф, со мною такое уже было. что дальше? литься и литься пока дышу? ради каких таких денег или одобрений? из какого такого желания понравиться и кому? кому я должен обратиться рекой? себе я точно ничего не должен, родителям я должен денег и умереть позже них, друзьям писать короткие сообщения минимум раз в неделю, видеться хотя бы раз в месяц. живому обратиться в прах. разве что богу я должен веселиться. его я себе сам придумал, потому что в детстве писался от смеха, но смешного, в том что я пишу, пока нет

я пьяный бежал по снегу на свидание, которое продлилось неделю. мы развязывали узелки, шили курочек, ходили гулять в лес под дождём. она была, моя Наннакара, беженкой, не сообразившей, что этот новый мир бред, продолжающей играть, но уже с тупыми взрослыми. мы просыпались с пивом в руке, мыли посуду со вчерашнего дня, отмывали из консервных банок подгоревший рис, я предлагал играть в Будд, которым даже чёрный рис амброзия, мы любовались исчезновением детей на горках и сами скатывались как помешанные на пакетах из пятёрочки, днём пили шампанское и переводили ирландские стихи, меряясь словами, крутились на гамаках, воровали шоколад. она не столько говорила глупости, сколько не понимала где находится, что она вся — не здесь. мне кажется, я ей нравился, и, когда она реально написала об этом, я решил заболеть на неделю и выключить телефон, очнулся и сообщения уже не было, и я перестал её искать

также случилось полгода назад с ненасытной черноволосой каравеллой, свидание тоже продлилось неделю, я жил с ней на кровати ее братьев, с крыш смахивали снег прямо на меня каждый раз, когда я выходил покурить на балкон, мы курили очень много травы, смотрели индийские сериалы и обсуждали театральные представления, она меня всюду водила, выводила в свет, до пуза кормила, размахивала душным шёлком и смеялась. через неделю у неё умерла бабушка и она заблевала норковую шубу, а я познакомил ее со старым приятелем и они полюбили друг друга, но мне правда было приятно быть накормленным. тут самое интересное, что влюбиться не стоит ничего, оно на каждом шагу, ещё так просто быть рядом, ведь я только гулял с ней, пока она выгуливала свою крохотную псину, прикасаешься к этой влюблённости лишь неделю, а уже не можешь отпустить, ее слепая бабушка будила меня по утрам своим лицом со стёклышками, каждый день спрашивала, кто я такой., а я так никем и не стал, она не успела меня запомнить. наверное поэтому Драконий Глаз

какой вообще смысл трахаться без музыки и не в лесу? о чём я вообще думал? наверное о времени. оно так спонтанно клыкует, хочу пожелать всем своим друзьям исчезнуть без остатка. мне так и кажется порой, что исчезновение уже произошло. упадок сил, повторение одного и того же движения, оставлять всё всегда недогрызанным, мне нужна музыка в которой побольше кости, иначе тот же блуд, словом главное идти чуть наискосок, иначе полноценная глупость, когда я был маленьким помню, что обосрался, ещё шагнул в дверь, просыпался от собственного крика в кабине какого-нибудь BMW, учился кувыркаться и делился человеком-пауком, но в основном мало, что помню, помню всё, кроме людей, такие шелковистые предметы в разящем вихре, они образовывали спектр и пустоты по ту сторону стен, которые я гнул, пока ревел и ждал маму, гнулся в эту пустоту, а крик он был везде, на дверях стояли набалдашники, за люстрами кресты на обоях, такие маленькие, освещали каждую комнату, ох уж эти богачи, батюшка приезжал и освещал, когда я был маленький, то был в разы крупнее. знакомое чувство крупности? сейчас еле помещаюсь под проёмы и оттого одинёшенек, пишу, а сразу под столом колени, куда деваться? а маленькому можно, он отыщет свой угол и снова обосрётся от жалости. нет, я правду говорю, на пне веселее, под музыку стильней и своевременней, никаких глупостей я не несу

с лёгкостью пули я выбираю хайфай. всегда есть только три человека, больше душа не вынимает, ну из желудочков в желудочки так подсоединяя трубки. я понял, что я счастлив когда ем что-нибудь вкусное, осталось воду в вино превратить, ну чтобы пьянеть от лишь воды, кайфовать от невкусной еды, вообще я человек счастливый, потому что окружённый ещё и самыми вкусными людьми, хочется, чтобы в дело шли только самые простые слова. моё любимое время года зима, потому что как кукла прямым углом сажусь на сугроб и брызгаюсь снегом, вокруг темновато и никто не видит, как я играю, меня также в детстве просто сажали на сугроб с каким-нибудь трактором и было супер. помимо паданья лицом в снег, люблю ночные снегопады и замёрзшие шоссе, люблю поскользнуться и попасть под автобус, а ещё падать с деревьев в тот же сугроб, из которого вылупился, люблю сноуборд, хоть ни разу и не катался, мне отец в детстве передавал диски со сноубордистами рэд була и я думал, что те финтующие по солнцам чуваки с диска и есть мой отец. была ещё аня и мы с ней на озёрах играли в корриду, она была бычком, а я чуваком с пальто в руках вместо тряпки и так я и отскакивал от нее из уголка в угол. зима вообще прекрасна как аккуратно собранный мозг черники, в ней всё моленье, целый угар, ты собой поджигаешь снег, глазами прорываешь сосульки, падаешь в обморок, пока летишь на санях, тебя подбирают собаки, выпивают снег обморочных губ и ты летишь ещё дальше, за скалы в пруд, за рыбкой в гроб, за старушкой наружу

в итоге слез с людей, больше не вставляют, не жду настоящего свидания, так от нечего больше делать в этом мире угараю и даже не грущу, а принимаю вялость, быдлость, мелочность сквозь толкотню, есть какой-то предел во встрече с вымирающими видами или это я уже вымер и не замечаю приколов, никаких больше обещаний, такая тупость. в других ни странности, ни близости, все во мне не моё, а посажено каким-нибудь взятием Трои, как будто какая-то в детстве компьютерная игра с кем-то совпавшая может меня соединить, или какое-то условие, которое существовало только в отдельный момент 2006го и нам есть о чем поворчать. правда забыл, зачем люди сходятся, никакого кайфа, даже интереса. опять идиотизм какой-то. я шатаюсь по мифам и фразам, одна на всех история любви, одни на всех стычки слов, как тут выпасть из гнезда, ты так и в нем загаженный и вообще не давший трещины. ускользает тонкая штука, но я пишу неразборчиво потому что насрать. зачем пишу. только так ещё до чего-то докапываюсь и, если очень повезет, возрадуюсь, но не сейчас

монтировкой языка вскапывать состояния радости и очумения? для меня для этого слова, подцеплять сачком поток, идущий вверх. поток полюбасу есть, ощутить его хоть перышком и сорваться на зов! если щекотки больше нет, то ты сдох, причем уже давно. тревога не важна, крик не важен, их пусть месят копыта психологов, ментов, а вверх это индивидуально, потому что всегда неслыханно. так по крайней мере говорят, ну принято так поднять себе настроение. что они делают в забитых до смерти электричках в районе шести? это может быть самый важный вопрос, поважнее самоубийства, которое не загадочно, ну никакой мистерии, а люди после шести это такой плывущий мор из пугал и чертей, ими разрисованы сикстинские капеллы, все аппетитное тащится в этом черве и орёт от желания жрать, а жрать нечего, каждое действие повторено достаточное количество раз, чтобы потерять к нему всякий аппетит. мне даже интересно, неужели осталось ещё что и где-то выжидает под закрытым блюдечком. откуда это ощущение конца? оно со мной впервые

моё сердце разрывается от радости из-за того, что сейчас я приеду домой, накуплю шоколаду, квасу и айкосу и буду блаженно смотреть все три конца Евангелиона бесстыдным залпом. я лишь прожил свою жизнь, чтобы заслужить эту радость. в загробном мире все смотрят аниме и объедаются шоколадом, разве ты не знала? ты убила меня, чтобы заселить в эту дыру страха тебя же, унижения тобой же, но стоило мне закрыть глаза и больше не увидеть твоё лицо, стоило в тишине перестать слышать твой игручий, разливающийся голос, стоило повернуться спиной к солнцу, и я наконец увидел, что это солнце освещало. мириады тварей и цветов, колеблющихся в ритме джаза. ангел мой, за тобой нанесенные раны благодарить мне тебя же или это блаженство всегда было у меня под моим маленьким ухом? ты все-таки стерва и я тебя убью, глотая последний пузырь воздуха пережатым моими руками горлом, что такого наинежнейшего ты скажешь мне напоследок? наконец сдашься и полюбишь? нет, лишь прохрипишь "какая же херня". что будет бесподобно с твоей стороны! за это и полюбил, тебе хватило наглости и мужества презирать меня за мой самый центр, за то, что больше всего на свете я хочу и дальше пожирать твою морду, твою улыбку тоненькую как стебелёк, разлетевшийся однажды выше всяких стен