Перед вами перевод доклада Жана-Люка Меланшона «Креолизация делает Новую Францию возможной» (La créolisation rend la Nouvelle France possible), прочитанного им 22 августа 2024 года на летней школе партии Непокорная Франция «AMFIS-2024». Нам пришлось значительно сократить перевод по сравнению с оригиналом, мы опустили целые пассажи о личности самого Меланшона, лирические отступления и наиболее франкоцентричные политические комментарии, чтобы приблизить живую речь к письменному слову и сделать его более удобоваримым для читателя, выросшего на российской интеллектуальной почве. Сносочный аппарат в конце текста служить той же цели. Отдельные пассажи были опущены в силу всем известных цензурных соображений, мы надеемся вернуть эти пассажи в текст как только это будет возможно. Текст проиллюстрирован работами современных французских художников, происходящих из постколониальной иммиграции, неотъемлемой части «Новой Франции».

Предисловие переводчика

Современному русскоязычному читателю понятие креолизации может быть известно в связи с изданной в 2025 году «Ад Маргинем» книгой Эдуара Глиссана, автора этого понятия, либо в связи с деятельностью центральноазиатского Креольского центра^[1]. Впрочем и те, и другие в первую очередь являются художниками, и хотя сама речь Меланшона начинается с известной похвалы отдельным чувственным, а потому иррациональным (поскольку не подлежащим достаточной рационализации) методам познания, таким как искусство, сам Меланшон остается политиком и переводит изначально глубоко эстетическое понятие креолизации (для Глиссана это способ мыслить культуру как эстетическое переживание, для его учеников — ответ на вопрос о том, как им писать в угнетенной стране) в поле политики. Он предлагает  нам надеть на эти поэтические кости живую плоть повседневной жизни, в которой гниющая плоть рабов, перевозимых через Атлантику перестает возгоняться до уровня эстетической материи, как у Глиссана, а вызывает должное отвращение, необходимо перетекающее в восстание и бунт против мира, что не просто допускает такие уродства, но строится на них. 

В этом поле политики, однако, кроется ключевая загвоздка. Массовое сознание вообще, и социальные науки в частности, привыкли к предельному разделению теории (науки) и практики (политики). Первая является местом (в самом буквальном смысле физического воплощения в академии и других институализированных площадок) производства знания, где конечно бывают ошибки, где отдельные ученые позволяют своим ценностям вторгаться в эту стерильно чистую обитель политически нейтрального, не ангажированного знания, но которое все же остается местом поиска Истины. И если мы еще и можем допустить, что такая Истина может оказаться обязывающей, имеющей неизбежные политические последствия (обычно правда в духе наука (Sic!) доказала, что при демократии живется сытнее, чем при авторитаризме), то представление о том, что политикой и политиками движет нечто помимо тщеславного поиска славы, желания реализовать свои идеалы (полностью принадлежащие миру ценностей, а не истин, в котором, по определению, не может существовать Истины, где все ценности уже всегда не истинны и не могут оказаться такими даже ретроспективно), сесть в теплое и приятное кресло депутата/министра/президента, в общем, что политика может являться местом реализации истин, кажется совсем уж немыслимым, откровенно говоря, по-детски, даже по-дошкольниковски, наивным. Мир политики предстает миром ценностей, скажем это еще раз — всегда уже неверных и частных, за которыми, конечно, скрывается мир настоящего животного чистогана, который следует выявить в анализе их дискурса. Обычно это выражается в терминах «говоря о ценности нашей нации, политик Х пытается сагитировать народ на войну», или «политик Х говорит, что в наше тяжелое время надо работать 6 дней в неделю, потому что он выражает интересы крупного капитала», или «политик Х публично отмечает Рождество, потому что хочет получить голоса православных». Безусловно эти наблюдения верны. Но недостаточны. В конечном счете они сводят политика до человека, не способного думать (этому была посвящена, например, недавняя лекция Георгия Мамедова «Думали ли советские люди?», люди, жившие при реально существовавшем социализме, тоже обычно относятся к тем, кто лишен способности хоть какого-то понимания собственной речи).

Безусловно неспособность думать и отдавать малейший отчет (не говоря уже о понимании) о собственной речи свойственно многим, если не подавляющему большинству политиков. Однако принципиальная возможность серьезной речи, речи, в которой говорится ровно то, что должно было быть сказано, лежит в основе возможности освобождения человечества как царства разума. То есть перехода к такому обществу, где мы понимаем, что делаем, и только наш разум и чистая воля (насколько она вообще может быть чистой в грязных материальных обстоятельствах нашего мира, к сожалению мы не можем уйти сейчас глубже в этот сюжет, так же как и в проблематику диалектики в связи с описанным выше критическим методом восприятия речи), а не независимая от нас и властвующая над нами социологическая реальность статистических законов истории, будут определять наши действия. Это собственно и принято понимать под снятием противоречия между теорий и практикой, мир, в котором мы понимаем, что мы делаем, то есть можем верно объяснить наши действия как итог нашего разума, и делаем то, что понимаем, то есть действуем разумно, используя средства сообразные достижению наших целей. Такое снятие подразумевает и разрыв с ролями «политика», то есть человека не отдающего отчета в своих словах и поступках, за которыми стоят всегда уже иные силы, и «теоретика», бесплодного отца Истин, которые невозможно применить к практике (в области общественных отношений, а не например инженерии) иначе как посредством морального упрека, судить об эффективности которого мы предоставим нашему читателю.

Я предлагаю вам прочитать этот текст именно как такую серьезную речь. Не в смысле того, что Меланшон уже принадлежит миру освобожденного человечества, эманирует из него к нам. Это было бы более, чем смешно. Я предлагаю вам прочитать его как нечто большее, чем шелуху речи политиков, как радикальную попытку пронести разум в политику, сказать что-то, что не являлось бы такой политиканской шелухой. Собственно, говоря о снятии противоречия между теорий и практикой, мы можем говорить только о вторжении разума в политику, а никак не о вторжении политики в разум. Здесь разум должен увидеть необходимость занятия партийных позиций и участия в борьбе для своего осуществления, а не борьба подчинить себе реально существующие инстанции, претендующие на разумность. В общем, я предлагаю вам прочитать этот текст как будто в нем Меланшон говорит ровно то, что он хочет сказать, как текст теоретика, а не политика, но как текст теоретика, необходимого становящегося политиком (хотя биография Меланшона и построена ровно наоборот) и тем самым перестающего быть и теоретиком и политиком, становящегося революционером.

Креолизация делает Новую Францию возможной

Спасибо всем за то, что вы здесь. Я и понятия не имел, к чему приведет предложение выступить с докладом о понятии креолизации. Уже само это слово имеет значение для понимания его сути и того, что мы обозначаем с ее помощью. Люди живут в довольно узком диапазоне ощущений и возможностей восприятия. Мы не видим все, что можно увидеть. Мы не видим инфракрасного излучения. Мы не видим ультрафиолета. Мы не слышим все, что можно услышать. Но то, что мы слышим и видим, мы называем, чтобы обозначить это и, следовательно, чтобы иметь возможность говорить об этом и работать с этим. Слова — это самый ценный интерфейс, который у нас есть с реальностью, но существуют и другие способы связи, например, музыка. Никто не может сказать, что означает та или иная мелодия, если в ней нет слов. Ну что нам говорит пятая симфония Бетховена? Что нам говорит картина Миро? Мы не знаем, но мы знаем, что они говорят нам о чём-то, что мы ощущаем. Очевидно, что на уровне разума именно слова помогут нам проникнуть в реальность и упорядочить её. Каждый раз, когда мы находим ещё одно слово, наши отношения с реальностью становятся лучше. Я говорю всё это для того, чтобы стало понятно: обозначение — это не просто вопрос коммуникации в коммерческом смысле этого слова, это деятельность разума, которая имеет первостепенное значение. Я часто рассказываю, что, как говорят, у саамов есть 25 слов для описания состояния снега, и можно догадаться, почему для них так важно уметь передать, будет ли снег таким-то или таким-то, и, следовательно, грозит ли нам та или иная опасность или представится ли нам та или иная возможность.

Я рассказываю вам всё это, чтобы передать обстановку, в которой проходила наша беседа с очень дорогим для меня другом, Юнусом Омаржи^[2], депутатом Европарламента от Реюньона^[3]. Мы говорили и все время застревали на теме, которая то и дело всплывала в новостях; в тот момент как раз был период «Земмура^[4]-триумфатора», когда СМИ активно пихали его повсюду, чтобы раздуть его популярность. И вы наверное знаете, о чем мы вели дискуссию. Речь шла о том, как нам соотнести универсальное и отличающееся (le différent), схожесть (la similitude) и различие (le différent). Я знаю, что это может показаться немного абстрактным, но в борьбе, в которую мы включились (engagé), мы постоянно спотыкаемся об это, потому что мы происходим из универсалистской традиции. Почему? Потому что мы видим в людях то общее (semblable), что у них есть. То, что делает всех людей похожими в их потребностях. И, кстати, они равны в своем праве удовлетворять эти потребности. Для нас схожесть (la similitude)  — это корень права на равенство и всего, что с ним связано. Самой идеи того, что человек сам создает себя. Это корень гуманизма. Гуманизм был провозглашен в 1487-м году, это Пико делла Мирандола^[5] — мы выбираем именно этот момент лишь потому, что надо бы выбрать конкретный момент и конкретный текст — текст называется «О достоинстве человека», и в нем он говорит, что особенность этого животного заключается в том, что оно создаёт свою собственную идентичность, свою собственную реальность. [Другие] животные [же] всегда повторяют одно и то же — на основе либо инстинкта, либо, вообще говоря, обучения. Вы знаете, что сегодня по отношению к некоторым видам животных уже говорят о культуре.

И вот в этом споре, который у меня развернулся с правыми интеллектуалами — у которых, надо сказать, хватило чувства такта противостоять мне в манере отличной от оскорблений, на которые я обычно рассчитываю, — они отвечали мне: «Нет, нет, нет, господин Меланшон, нет. Мы —  наследники традиции и наша задача в том, чтобы передавать ее и давать ей жить». Ну, мы все находим эту идею очень милой, вот только она совершенно абсурдна. В особенности в том, что касается языка. Если бы мы говорили в соответствии с традицией, мы бы не поняли ни слова. Потому что текст, написанный на французском языке XVIII века — тут ещё можно как-то разобраться, — а вот на французском XVI века мы уже ничего не поймём, дальше — больше. Из-за этого, традиция, передача традиции очень быстро переходит скорее к духу этой традиции, чем к ее форме. Между тем нам постоянно внушают, что уважать традицию — значит ее воспроизводить. Но не только слова, не только песни — это воспроизводить социальные роли. И вы знаете, что самый жестокий способ гендерного разделения общества — это передача мужских и женских стереотипов из поколения в поколение. Впрочем, может быть, сейчас уже многое изменилось, но когда я был ребёнком, мне говорили, что «мужчины не плачут». И люди, которые говорили это, были любящими людьми. Они не обращались со мной жестоко. Напротив, они думали, что тем самым помогают мне в жизни. И они правда помогли во многом.

Но мы — левые, а значит по определению гуманисты, относимся к традиции с некоторой настороженностью. В нашей дискуссии [с Юнусом] об универсальном и различии (la différence) ни один из нас не был доволен, хотя мы исходили из двух различающихся точек зрения. Понятно, что Юнус был более чувствителен по отношению к отличающемуся (la différence), а я — более возбужден уважением и стремлением к сходству (la similitude), потому что наши исходные условия не одинаковы. Конечно, он черный, а я белый, поэтому я живу в самоочевидности своего статуса, тогда как черные — нет. Их ставят на свое место. И это различие имеет фундаментальное значение для восприятия нашего отношения к различию (la différence) и сходству (la similitude). И мы оба задавались вопросом, как можно преодолеть это, и я признавал, что задача лежит на нашей стороне. Именно мы, универсалисты, должны приложить усилия, чтобы найти способ показать, что универсальное — это не отрицание различия. Мы — борцы (partisans) за универсальное, но мы проводим всю жизнь, наблюдая как оно нигде не уважается. Мы провозглашаем свободу, равенство и братство — и это отличная политическая программ, но и она нигде не реализуется. Значит, оно остается лишь линией горизонта.  И обсуждая это, мы пришли к тому, что универсальное — это действительно линия горизонта. Начнем же построение универсального, начнем думать о нем как о том, что надо построить, а не как об уже данном. 

Различие (la différence) дано, институционализировано, а затем и возведено в ранг вечного. Универсальное — это цель, которая закрепляется в самой борьбе за универсальное. Универсальное не дано. И тогда мы начали анализировать слова, которые были в обиходе. И мы вспомнили вещь, за которую тогда выступало SOS Racisme^[6] — это была «метисированная республика». И мы оба мы решили, что это две глупости разом. Потому что метисация отсылает к биологическому измерению — мы прекрасно понимаем, что те, кто использовали этот термин, не имели этого в виду, мы не будем их несправедливо обвинять. Они хотели сказать: «когда люди перемешиваются между собой, смешивается вообще всё». Но нет, именно о смешении (mélange) такого рода мы и не хотели говорить. 

Это смешение происходит только лишь из культурного процесса становления человеком (humanisation). То есть из процесса, в ходе которого люди вступают во взаимоотношения друг с другом и строят самих себя. И Юнусу в голову пришла идея — мы возьмем слово поэта-философа Эдуара Глиссана^[7], мартиниканца^[8]. Вы знаете, что Мартиника — довольно необычное место, ведь это совсем крошечный остров, их всего 300 тысяч. Прошу прощения у других, но это именно мартиниканцы всегда культивировали некое чувство интеллектуальной элиты. И правда в том, что они ею и являются. Ведь когда у вас есть одновременно Сезер^[9], Франц Фанон^[10], Глиссан и Шамуазо^[11], ну что ж, нельзя сказать, что это «черт знает где». В Лозере^[12] такого нет. 

Итак, Эдуар Глиссан происходит из этой мартиниканской традиции, которая формировалась вокруг Эме Сезера. Они много задавались вопросами их воли войти в универсальное, оставаясь при этом самими собой. И когда люди типа Седара Сенгора^[13] создавали понятие негритюда^[14], они не видели в нем способ отделиться, но наоборот самоописание на пути к универсальному И с тех пор мы знаем, что их намерение было верным; само слово, на мой взгляд, не совсем удачно, но это лишь моё скромное мнение. Но их намерение не было диффернциалистским, ровно наоборот. А у Сезера это выражено ещё сильнее. 

Так вот, мы решили использовать это слово Глиссана. Что оно означает? Он сам, Глиссан, объясняет нам, что такое креолизация. Для начала это язык Карибов. Карибы производят особую культуру, конечно не единую, но слова, способ мыслить реальное, и так далее. Они не те, что у Средиземноморья. Я сам средиземноморец, я на раз два узнаю что-то средиземноморское. Точно так же на Карибах — то есть, все равно будь это франкоязычные, англоязычные или испаноязычные Карибы — там создается куча слов, которые обозначают как конкретные вещи, так и то, что в испанском  называется «магическим реализмом». Магический реализм — это не заскорузлость ума, а как раз наоборот. Это попытка уловить в словах и в фразах так много вещей, как только можно. То есть, не только то, чем нам кажутся эти вещи (les apparences), но и то, что они подразумевают, то, чего не видно, но что всё же присутствует, и так далее. Кстати, не случайно именно в романе Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» в самом начале появляется Аурелиано Буэндиа — полковник, которого собираются расстрелять, и тогда он размышляет о том, какой была его жизнь — он вспоминает, как это было, когда он прибыл в Новый Свет, который был новым лишь для европейцев. Ведь для остальных — для них в этом не было ничего нового — они уже давно были там. И не несколько дней, а многие тысячелетия. И он сказал, что всё было настолько новым, что, чтобы назвать эти вещи, приходилось указывать на них пальцем, потому что для этого еще  не было слов.

И часто мы сталкиваемся с трудностями из-за того, что у нас нет нужных слов. А если мы используем другие слова, те, которые не подходят, то ситуация становится только запутаннее. Если мы говорим о метисации, чтобы обозначить то, что хотим назвать креолизацией, то мы упускаем из виду ту реальность, что не сводится к метисации. Ведь метисация — это, в первую очередь, биологический процесс, и только затем — культурный. Креолизация же — это культурный процесс, исключительно культурный, фундаментально культурный. Только давайте не будем притворяться марксистами-дилетантами — люди — это социальные существа. Они не могут ими не быть. Без социализации ни один человек не может стать человеком. Чем больше мы социализируемся, то есть вступаем в отношения с другими, тем больше мы становимся людьми, потому что мы начинаем делиться знаниями, интуициями и так далее. Обратите внимание на одну вещь, если вы этого не знаете: однажды — вообще, чтобы получить финансирование люди готовы на все — один исследователь задался вопросом  «о чем люди болтают в бистро?» Почему бы и нет? Мне и самому это интересно.  Так вот, он был убежден, что люди будут обмениваться информацией, по типу:

— Ну, так вот, вчера… 

— Да, да, была хорошая погода

— На самом деле шел дождь

— Нет-нет, вовсе нет 

— А что ты будешь делать завтра? 

— Я буду делать это 

Он думал, что общение будет информативно.  И открытие, ужасное для него, сначала необъяснимое: люди тратят время на то, чтобы пересказывать сплетни. То есть говорить гадости о других и рассказывать всякие нелепости.

— А, я вчера видел одного парня, ой-ой, если бы ты только знал

— Ну, ладно, нет, ну, а что ты мне рассказываешь? Я видела одну, она совсем с ума сошла, он отсюда, а она вот что сделала.

И вот этот парень — а он, заметьте, ученый — задается вопросом: какое преимущество для выживания, с точки зрения дарвинизма, нам дают сплетни? И он нашел ответ. Дело в том, что это дает вам представление о возможном поведении людей. Вы учитесь на таких историях, и это поможет вам избежать определенных ситуаций. Вы не будете реагировать ни слишком сильно, ни слишком слабо. Или вы увидете опасность там, где она есть, или что несмотря на то, как это выглядит, это не опасно. Ценность этого [исследования] сомнительна, но благодаря этому я могу в немного забавной форме показать вам, насколько важна роль человеческого общения в самопостроении человека. И самое важное и характерное общение для людей, кроме сплетен это — обучение. Мы — вид, который учится, и наши дети тоже. Просто посмотрите с какой скоростью дети учат друг друга всяким глупостям. Но даже наши малыши учатся друг у друга, чтобы стать взрослыми или вести себя как взрослые, — что делать и чего не делать. И что делать, просто потому что это весело. И зачастую первые зачатки построения самого себя у ребенка выражаются в юморе, потому что он будет делать что-то, чтобы получить вашу реакцию. Плач привлекает ваше внимание, но шутка заставляет вас смеяться, и впервые именно он берет верх над вами. 

Конечно, все наши малыши устраивают сцену «нет» примерно в 2 года — «нет», просто так, «нет» всему, чему угодно. «Нет». Но «нет» — это Я. «Да» — это мы. «Ладно, ты это съешь», «да, ну ладно, мы договорились». «Нет,» —это Я. «Я не хочу». Вот и всё, точка. И Я строится в конфликте — я говорю это мимоходом для всех этих клоунов, которые осуждают нас за «абсурдный» характер конфликта [который мы провозглашаем центральным в политике]. Как будто они ни читали ни строчки Демокрита, ни слышали ни слова о диалектике и ни о чём подобном. Но это и понятно, потому что это они у власти, поэтому им не хочется, чтобы с ними спорили. 

Итак, Глиссан говорит, что креолизация — это возможность дать проявиться новому из того, что уже есть, из того, что мы находим данным. Давайте начнём с простых вещей. Глиссан пишет в контексте рабовладельческого общества, освободившегося от рабства. Люди разные, каждый из нас отличается от соседа. Различие (la différence), таким образом, — это не что-то навязанное. Оно — само условие отношения, это само наличие другого. И самое фундаментальное различие (la différence); если оставить в стороне вопросы, связанные с социальным и культурным конструированием гендера, это именно половое различие, которое взывает к признакам, указывающим нам, что это мужчина или женщина. И, кстати, именно по этому [социальные] роли гендерно окрашены (genrés). Чтобы символами и ритуалами мы подчеркивали, кто есть кто. 

Так вот, различие. Мы не хотим сказать: «ах, нет! Нет! Наш идеал — это, чтобы все были одинаковы», потому что это не правда и это не идеал. И мы этого не хотим. Поэтому мы не ставим под сомнение ни сам факт существования различий, ни желание их устранить. [Нас интересует] то, как примирить различие [с универсальным]. Различия — это факт, данность; их можно увидеть, например, по цвету кожи, услышать по акценту, по манере говорить громко или тихо; их можно наблюдать, их можно вывести из контекста. И получая все новую и новую информацию, в конце концов вы понимаете, кто ваш собеседник и кто он такой в целом. 

Так вот, схожесть (la similitude). Я сказал именно схожесть, я настаиваю на слове «схожесть». Мы не одинаковы и не хотим быть такими, но мы похожи (semblables). Впервые я понял важность этого слова, когда оказался в Шампанье^[15], в Верхней Соне^[16], которую мы, жители Юры^[17], звали «верхней картошкой», а их [ее жителей] — «желтопузыми», потому что они ели кукурузу, а остальные — нет. Каждому свое маленькое различие. И вот, в Шампанье однажды оказался кавалерийский офицер короля Людовика XVI, который проводил там отпуск и он умирал от скуки, что понятно — Шампанье. Он был членом «Общества друзей чернокожих»^[18], которое было создано в 1788 году из аболиционистского протеста того времени. Но [чтобы иметь такие убеждения] надо было знать, что рабы существуют, и тем более, что существуют люди с черной кожей. Представьте себе, что в Шампанье никто и не слышал о таком.  И вот он начинает с того, что говорит, что, вот, есть черные, их отлавливают там-то и отвозят туда-то на кораблях. Это отвратительно. Но почти сразу появляются люди, которые говорят:

— Чернокожие? Да что вы несете? Такого не бывает!

— Нет, нет, нет, такое бывает. Вон же доказательство — картина с рождественским вертепом. Когда наш Господь родился и к нему пришли волхвы, и среди них был Бальтазар^[19]. И он был черным

— Давайте посмотрим. А, и правда. И вы говорите, что ими торгуют как товаром? Какой позор!

И вот он уже с петицией, все ее подписывают — местные нотабли на мессе, и так далее. И потом они приложат ее к наказу^[20], который они отправят в Генеральные Штаты^[21].  «Так делать нельзя, потому что это позор — вот почему». И там остался манифест, он висит на стене в маленьком музее^[22], который там организовали, и он пронзителен, этот музей. И что там написано? Конечно они все были верующими, значит, они обращаются к тому, что мы все божьи творения и так далее. Но всегда появляется это слово, три раза в тексте, и это что-то говорит нам. Это «мы похожи» (nous sommes semblables).

«Похожи». Почему именно это слово? Это единственное слово, которое постоянно повторяется, потому что именно к этому самому фундаментальному определению взывает офицер. Поклонник философии Просвещения, и, судя по всему, франкмасон. Так вот он хочет, чтобы слово отпечатывалось, чтобы было понятно, о чем идет речь.  И это слово похожий, не такой же (l’identique), не другой (l’autre), потому что когда мы говорит об альтруизме, в слово альтруизм всегда есть идея другого (l’autre) как дистанции с другим. В похожем (semblable) есть и дистанция, и близость, поэтому это слово подходит нам лучше. Это, конечно, не значит, что альтруизм ничего не стоит. Схожесть (la similitude) — еще и состояние, в котором находится человечество. И довольно спонтанно схожесть, ее восприятие, осознание схожести подталкивает нас к очень конкретному социальному поведению. Часто почти инстинктивному. Если ребенок падает на землю, кто угодно, любого возраста, бросится ему на помощь.

Схожесть, как правило, заставляет вас сочувствовать. Я говорю «как правило», потому что иногда устраивают геноцид^[23], и находятся те, кто не сочувствуют. И им ни жарко, ни холодно от детей, что умрут, — это же не их [дети]. Но альтруизм, ощущение схожести, заложено в нас и приводит к определенным социальным результатам и моделям поведения. Мы сочувствуем жажде другого. Мы сочувствуем голоду другого. Даже если мы не всегда действуем соответствующе. Это настоящее страдание — я всегда говорил, что мне жаль молодых родителей, которым приходится объяснять своим детям, которые постоянно просят объяснить, почему нельзя заглядывать в тарелку брата или сестры, почему нужно делиться игрушками и т. д. Когда ты проходишь мимо человека, лежащего на земле в ужасной нищете, и твой ребёнок спрашивает: «А почему он там? И что мы будем делать, папа или мама?», тебе по-настоящему сложно объяснить, почему ты не собираешься ничего делать. Или, ладно, приходится замять эту тему, потому что тебе не по себе, потому что ты понимаешь, что задеваешь что-то фундаментальное, что ты уже привил своему ребенку. То, что другие похожи на нас и что мы не можем быть безразличны к ним. Это невыносимо.

Итак, схожесть и различие даны нам, и мы не намерены отрицать ни то, ни другое. Работать именно с этим нам помогает понятие креолизации. Потому что она исходит из идеи, что различие — это не то, с чем нужно бороться. Различие культурного порядка служит сырьем для схожести, и на его основе возникает нечто такое, о чём никто раньше и не думал. Чтобы правильно понять эту реальную и конкретную функцию, нужно сначала кратко ознакомиться с историей креолизации. Надо увидеть, как родился креольский язык. Креольские языки. Конечно, нужно начать с состояния рабства, которое длилось три века. Это преступление против человечества, длившееся три века. Кстати, раз уж я только что упомянул об этом, для меня большая гордость, что именно Юнус Омаржи добился того, чтобы Европейский парламент признал это преступлением против человечества. И все же. В рабстве есть работорговец, который захватывает человека и превращает его в товар. Но есть и сам раб. А работорговцы хватали всех подряд. Людей хватали в ходе боевых действий. Их уводили целыми деревнями. И всех грузили на корабли, заковывали в цепи. И местного шамана, и короля, и солдата, и крестьянина. Они были из совершенно разных социальных слоёв. Потом их продавали, всех из разных мест. Что создавало кучу самых разнообразных различий между ними, потому что рабовладелец по своей природе расист, потому что он считает, что они — не люди, или недолюди. И ему сразу же приходится прибегать к своему методу — разделять людей — потому что господа не могут править, когда рабы объединяются. Это все-таки основа [социальной власти]. Та же самая, на которой построено наше общество — если народ объединяется, господам остается только бежать. И вся наша работа состоит в том, чтобы объединить нас, а вся их работа — в том, чтобы нас разделить. Если политическую борьбу и можно к чему-то свести, то к этому. Если мы объединены — они разбегаются. Если мы разделены, то, значит, мы сами деремся между собой. Так им даже стараться не надо.

Так вот. В рабстве есть что-то, что немедленно отрицается. Это сам человек — и не просто потому, что его превратили в товар, что само по себе уже является первым и неимоверным отчуждением, потому что ты перестаешь быть. Ты больше не господин самого себя, ты не принадлежишь себе, ни твое тело, ни твои руки, ни твои ноги, ничего. Ничего тебе не принадлежит. Все принадлежит твоему господину, который делает с этим все, что пожелает. Но вторая степень расчеловечивания в том, что ты не можешь поговорить с соседом, потому что вы не земляки. У вас нет общих выражений, нет общих слов, нет общей музыки, иногда нет общих богов — это подрывает, атомизирует, сводит вас к единственной вещи, что вы делаете вместе, — работе. Креольское появляется как язык. И очень важно, что это именно язык. Потому что при помощи языка мы общаемся, и, когда мы общаемся, мы снова становимся людьми, потому что мы входим в отношение с Пьером, Полем, Жаком, Жаклин и так далее. И вот уже, все начинается снова, мы воссоздаем общество. Мы можем воссоздать [исторический] блок^[24]. Мы можем обмениваться идеями. И именно поэтому господа тратили свое время на то, чтобы запрещать все то, что было характерно для народов, которых они депортировали^[25]. Это малойя^[26] на Реюньоне, с ее заунывным напевом, очень необычная песня.  В других местах это барабан гвока^[27]. Это барабан, который слышен за километры, но это не просто шум барабана — это язык, он общается, он что-то говорит. И они тратили свое время, преследуя эту новую культуру, выросшую из отношений между рабами. И креольский позволяет понять друг друга. И чтобы другие [вас] не понимали. 

Итак, эта небольшая история позволяет раскрыть суть концепции креолизации. Ведь те, кто создает этот язык, формируя креольский, создают общую культуру. Им недостаточно воспроизводить то, что уже было. Именно поэтому можно говорить о карибской культуре, которая, конечно же, имеет свои истоки и корни. Но креольское следует рассматривать собственно в его самостоятельности, а не только через призму тех истоков, которые оно несет в себе и переосмысливает.

Итак, теперь, когда мы расставили все по местам, мы подошли к тому, что перед нами три понятия — различие (la différence), сходство (la similitude) и процесс креолизации. Вы уже поняли, что процесс креолизации — это культурный процесс, но слово «культурный» не означает, что речь идет о простом отражении [экономических процессов]. Нет, и это принципиально важно: человек не может существовать вне культуры, в которую он включается. И если мы принимаем идею о том, что наша собственная культура находится в постоянном движении, то и мы сами становимся все больше и больше людьми по мере того, как мы все больше и больше включаем ее в себя. И не только слухи и болтовню в бистро, но знания. И в своей основе человеческий род становился все более человеческим по мере обмена культурой. То есть, что мы общались как вид, учащийся знаниям и навыкам. И именно поэтому миграция расширяет знания отдельного человека, ведь люди не привязаны к какому-то конкретному биотопу. Прямо как крысы и тараканы. Они есть везде, люди вышли из мест, где очень жарко, и дошли до мест, где очень холодно. И в каждом из них они находят слова, они учатся технике, навыкам, способам действовать и так далее. И передают это следующим поколениям. А затем благодаря стратегии браков и союзов между группами людей эти знания распространяются. И чем больше знания распространяются, тем больше наш мир становится человеческим, ведь вся эта фантасмагория магии занимает лишь то место, что ему оставляют слова и наша неспособность понять вещи. Если вы не знаете откуда берется молния, ну, значит, вы не знаете этого. А это, вообще говоря, интересно — должно же быть какое-то объяснение, и вот оно — Юпитер^[28]. Мы нуждаемся в этом процессе как в процессе культуры и этот процесс культуры — это то, что делает возможной социализацию. А социализация это тот же процесс становления человеком (humanisation).

В итоге это превращается в безумие, когда антропофикация мира приводит к тому, что мы хотим все сожрать, все убить, все сломать, все ограбить, потому что все уже «принадлежит людям». То есть мы начали вести себя так, будто всё находится в нашем неограниченном распоряжении.  Но каждый раз [нам на самом деле] надо искать то, что лежит в основе этого процесса, в его полезности, и овладевать этим, чтобы держать его под контролем. То же самое с различием и сходством.  Из этого рождаются основные политические опции. Стремлению к сходству реакционер противопоставит различие. Универсалист будет противиться эссенциализированному различию, представляемому как часть самого бытия [другого]. И именно это приведет его к отрицанию различия или к мысли, что оно создает проблему. Напротив, дифференциалист сочтет универсализм безумием. Вы все сталкивались с этим в своей жизни левых: «Ну что это такое? Что вы рассказываете? Да, да, равенство, мы все этого хотим конечно. Ага, да, мы все божьи создания, окей. Но все-таки, есть большие и маленькие, толстые и тонкие, идиоты и умники, кстати вы знаете больше одних, чем других. Значит, месье Меланшон, раз уж равенства нет в природе, то я прошу Вас показать мне, где оно есть. Нигде. Ну и хорошо. И так пойдет. А даже если вы и построите политический режим, основанный на равенстве, то он обязательно будет противоестественным, а значим насильственным».

Это продолжалось два столетия. Все политические дискуссии всегда заканчивались одним и тем же: «Вы — утописты, мы же исходим из реального, к тому же различие — это чудесно, потому что так надо, и вообще». Это прекратилось, когда появилось осознание политической экологии, которое стало первым шагом к тому, чтобы сказать: «подождите, конечно же, мы равны; если вам нужны доказательства, то мы все равны в том, чтобы умереть от жажды. Потому что будь вы богаты или бедны, когда придет ураган, он унесет всех». Конечно не всех одинаково, потому что зачастую богатые могут защитить себя, а остальные — нет. Но в любом случае, если вы отравите всю воду, то нечего пить будет всем. В общем, вы понимаете, что политическая экология смогла переосновать требование, в кавычках, но вы все равно меня понимаете, коммунизма. То есть того, что общие блага существуют, и что эти общие блага не могут быть приватизированы, потому что их нельзя свести к частной собственности, которая является лишь эксклюзивным правом пользования одного, отдельного человека. 

А потом разгорелась борьба вокруг гендера. То есть вокруг предписаний гендера. Ты — женщина, значит, должна вести себя так-то и так-то. И вот так сюрприз, это подчиненное положение. Ты — мужчина, значит, должен делать то-то и то-то. И уж простите, но мужские стереотипы ничем не лучше. Я говорю это вам как мужчина.  Мне хотелось плакать и мне хотелось говорить о своих чувствах, но я был хорошо выдрессирован. По крайней мере первые 20-30 лет своей жизни я этого не делал, пока не открыл для себя важность эмоций заново через политику. Смотря на то, как люди работают, объясняются, говорят с другими, в особенности я думаю об Уго Чавесе, который объяснил нам, почему те, кто занимаются политикой, не думая об аффектах людей, с которыми они говорят, попусту тратят свое время. И многие из нас поняли, что надо говорить так же [как он] — это что-то говорит людям, это слушают, и часто это позволяет сблизиться.

Дифференциализм. Различие может лечь в основу реакционной политической линии, реакции против вашего инстинкта сходства.   А он у вас есть, этот инстинкт сходства. Дифференциализм будет сладкоречиво говорить то, что я вам только что объяснил, но это всегда будет предписание. Различие это предписание. Значит, если вы черный, то у вас в крови есть ритм. Конечно в этом есть что-то, что кажется милым, но это ненадолго. В конце концов оно будет объяснять почему быть одними — норма, а другими нет. Например как в нашей повседневной речи — цветной мужчина или женщина. Какого цвета? Нет, ведь «белый» — это цвет. «Белый» — это не цвет? Нет, это цвет. Почему тогда это черный цвет делает мужчину или женщину цветными?  Дифференциализм всегда будет устанавливать норму. Норма для мужчин, норма для женщин и так далее.

Поэтому мы всегда будем настороженными и недоверчивыми. Но это вовсе не значит, что мы будем говорить: «а, нет, нет, этого не существует». Потому что ровно наоборот эксплуатация, предписание гендера не будут теми же, если они будут нагружены еще и расизмом. Он не один и тот же для женщин и мужчин. Следовательно, принимая во внимание то, что расизм, дифференциализм вводит в общество, мы сможем выбирать правильные методы борьбы, быть эффективней. Потому что если вы исходите из того, что несмотря на цвет вашей кожи это одна и та же эксплуатация, одно и то же унижение, то вы ошибаетесь, а то, что вы говорите никто не будет слушать. И, главное, есть часть реальности, которую вы не хотите видеть. То, что проверка документов и расовое профилирование — это для одних, а не для других. Что полицейское насилие — в первую очередь для одних, а не для других. Юнус рассказывает мне — я возвращаюсь к нему, он — депутат Европарламента, председатель одной из комиссий, а сейчас вице-президент Европарламента — и вот, он говорит, что на Северном вокзале^[29], когда он там бывает, его проверяют один раз их двух. Я и сам им пользовался уже не знаю сколько раз, когда я был евродепутатом, и у меня ни разу не проверили документы. За всю мою жизнь у меня вообще не проверяли документы.

И если вы отказываетесь принимать все это во внимание, то вы не сможете вести борьбу. Вас не будут слушать. И вы даже не сможете понять, что происходит вокруг нас. Что есть и чего нет и почему что-то есть, а чего-то нет. Но для нас  решительно важно, что восприятие позволяет нам корректировать наше поведение. Ведь корректировать наше поведение — это принимать то, что мы не можем спонтанно представлять интересы всех, даже если мы стремимся к этому. Я не пытаюсь тут заниматься постмодернизмом. «Мужчина не может говорить о правах женщин, белый не может говорить о правах черных, черный не может говорить». Я не имею в виду этого. Но я хочу сказать вам, что если вы не принимаете во внимание то, что происходит, вы всегда бьете мимо цели. И мы, принимая во внимание нашу политическую стратегию, обязаны исправлять все то, что у нас не получается. 

Итак, к дифференциалистам. Во-первых, это предписание. И, некоторые просто упиваются этим фактом, право на различие в 9 случаях из 10 приводило к различию  в правах. Потому что скажите нам, пожалуйста, в чём заключается ваше различие? Оно всегда будет социальным, оно всегда будет гендерным, оно всегда будет дискриминирующим.  Ну и что же вы будете делать? Неужели вы признаете ущемление прав? Где в этом универсализм? Его там нет. И этим вопросом мы и должны задаться. Что вы делаете со сходством? Вы его отрицаете, да, вы его отрицаете. Фашисты, расисты отрицают сходство. Ровно поэтому между нами и ними не просто моральное разногласие, и, я добавлю, мы должны перестать учить фашистов морали, потому что это бессмысленно. У них нет морали, по крайней мере такой, как мы ее понимаем, потому что для них люди не похожи. Они не равны в правах. И поэтому то, что нас разделяет — это не просто вопрос поведения или морали, это социальный вопрос. Это культурный вопрос. Это вопрос, касающийся самой идеи о том, что мы делаем с нашей жизнью в обществе

Вот что мы скажем дифференциалистам. А универсалисту? Мы все равно расспросим его — что он делает с различием? Что он с ним делает? Он его отрицает. Он хочет стереть его. И часто мы согласимся с ним, если речь идет о социальном различии. Вот только не надо это называть «социальным различием». Это называется социальным неравенством. Неравенство — это важнейшее  слово для нас. Неравенство и равенство. Есть, конечно, те, кто говорят: «но все же надо делить всё по справедливости (équité)». Конечно, разумеется, а кто будет решать, что справедливо? Всегда одни и те же [власть предержащие]. Так что не надо нас утомлять разговорами о справедливости (équité). Равенство — мы хотя бы знаем, что это такое. А справедливость никто не способен описать, или, точнее, единственный, кто способен её описать, — это тот, кто сам решает, что справедливо, а что нет. Для нас, в политической борьбе, борьба за слова имеет очень большое значение. Мы конечно все совершаем одни и те же ошибки. Например, я даже не знаю сколько раз слышал от хороших товарищей — я не сужу их за это и я сам так делал — о «городских бунтах»^[30]. Нет, нет, нет. Нет никаких «городских бунтов». Есть городские восстания. Это не одно и то же. «Бунт» — это люди, потерявшие контроль над собой и как звери кинувшиеся громить и поджигать. Я могу рассказать вам о Марселе, который пострадал от городских восстаний — что было разграблено и почему. И в разных районах ситуация разная, и грабежи происходили не в тех же местах. В нижнем Марселе это были люди без документов, которые искали что-то, что можно обменять на звонкую монету. В верхних кварталах Марселя грабили продуктовые магазины. И каждый раз это соответствует конкретной социальной ситуации. Городские восстания не слепы.  Конечно, в них есть доля слепоты, потому что их никто не организует, потому что они спонтанны, и поэтому в некотором роде дают волю мести. Они высвобождают потребности, которые все остальное время сдержаны, социализированы, приведены к порядку и форме, потому что ни одно общество не может жить в беспорядке, по закону силы. Сейчас мы понимаем это как никогда.

Так вот, как мы расспросим их двоих.  Как я уже говорил, право на различие может деградировать в право на безразличие, совпадающее со всеми предписаниями, которые в свою очередь совпадают с различием в правах и затем запускают в ход диалектику взаимного отторжения. А это для нас самое страшное. «Я не хочу тебя здесь видеть, ты нас бесишь. Убирайся домой! Возвращайся в Африку!» И это, к тому же, обращено к парню, который туда не вернется, ведь он родился здесь, его родители похоронены здесь. Единственный в этой истории, кто родился в Африке, — это я^[31].

Итак, универсализм может лишить легитимности те различия, которые являются легитимными, или игнорировать их, или презирать их. А дифференциализм же в конечном итоге приведёт нас к диалектике взаимного неприятия. Ты не хочешь видеть меня — я не хочу видеть тебя. Вот и всё, и это — самое страшное, что угрожает нам в молодом поколении, потому что поколения их  родителей и дедушек с бабушек, они вкалывали. Бабушки и дедушки, чтобы позволить тем, кто сегодня стал родителями, преуспеть в жизни через образование. Сегодняшней же молодежи надо объяснять. Я говорю с вами без купюр. Надо объяснять твоему ребенку, если у него не белая кожа и если у него не светлые волосы, что даже если все его друзья горланят и вдруг появляется мент, ему — ему надо заткнуться.И надо объяснить ему почему. Нет ничего хорошего в том, чтобы быть молодым родителем сегодня, когда мы в такой ситуации. Потому что нам самим приходится объяснять нашим детям вещи, которые мы не хотим объяснять. И которые могут привести их в тюрьму, потому что они учат их восстанию. Вы же не думаете, что они согласятся с тем, что их считают унтерменшами, недолюдьми? Конечно нет, а значит они восстанут. И первое, что приходит на ум: «ты не хочешь видеть меня — я не хочу видеть тебя». 

Универсализм — это идеологическое завоевание, потому что просто так, спонтанно каждый будет воспринимать то, что он видит во взгляде другого. И если он увидит различие во взгляде другого, оно укоренится в нем, станет идентичностью. В этом и заключается дьявольский механизм взаимного отторжения. Именно поэтому наша борьба — культурная. 

И теперь ко второй части. Я уже объяснил, почему креолизация — это процесс становления человеком (humanisation). Создавая новое, мы соединяемся и, создавая новое, мы делимся. Креолизация стала для нас понятной,  как только мы поняли ее таким образом — как конкретный процесс универсализации. Различие производит социальное поведение. Стремление к сходству производит социальное поведение. Они находят свое социальное и культурное выражение. Мы поговорили о языке рабов, это конечно чувство сходства, что толкает создавать язык, чтобы наслаждаться его преимуществами.  Следовательно, креолизация — это производство нового.  Она отличается от предшествующего ей состояния, но она стремится к универсальному. Именно по этой причине в какой-то момент можно было сказать, что креолизация — это будущее мира. Можно сказать, что вся человеческая цивилизация является результатом креолизации. Мы делились изобретениями, идеями, вещами и подкрепляли культуру друг друга, а дифференциация культур происходила по мере того, как человеческие общества, развиваясь, начинали отличаться друг от друга.  Если в истории человечества и есть эпохи, когда мифы были общими, когда символы были общими, то это только потому, что людей было мало и мало из них перемещалось по миру. Чем больше становилось людей, тем больше появлялось коллективных структур, начиная с города, который станет ключевым местом креолизации. Культуры, способы жить и, особенно, музыка будут становиться общими. 

Креолизация — это именно процесс, это не конечный универсалистский ответ и, мы должны принять это, этот процесс идет повсеместно.Мне надо бы высмеять тех, кто не любит креолизацию, поэтому я подам вам её «по-Земмуровски». Он говорит: «Мы! Великое замещение (le grand remplacement)! Борьба!» Возможно, он и борется с тем, что он называет великим замещением, но я-то знаю, что великое замещение — это постоянное явление, особенно в истории Франции. Итак, я рассказал вам о карибской креолизации, сказал, что креолизация — это будущее мира. Потому что я слышу его крики против арабов и людей, приезжающих с африканского континента, афро-французов. Но я, если он захочет, отведу его на улицу, поведу его на бульвар Страсбур^[32] перед Восточным вокзалом, напротив Восточного вокзала, я живу там недалеко, и там не будет ни одного магазина, название которого не будет написано по-английски! Даже фастфуда! И так вдоль всего бульвара. Ну ладно, ладно, это креолизация в стиле янки, это его не смущает — англо-саксонское. Но процесс креолизации мира уже происходит. Увы, это форма, которая на самом деле является плохой формой креолизации, потому что. И вот здесь я подхожу к тому моменту, именно через этот момент я хочу подвести вас ко второй идее. Универсализм ни в коем случае не может быть унификацией. Потому что унификация — это начало смерти. Только в смерти мы все действительно равны. Не в том, как умираем, не в том, как нас хоронят, но в том, что конец — это условие общее для всех. 

И если вы поедете в Версаль, есть люди, которым Версаль кажется прекрасным, и я не хочу разрушать их мечты.  Я сам нахожу его ужасающим, потому что это симметрия и только симметрия. Я не люблю симметрию, потому что я нахожу симметрию инертной. Симметрия больше не движется. А вот странность, разнообразие, прерывистая линия, смена тона — вот что, в конечном счёте, и составляет жизнь. Это разлом прямой линии. Кстати, в природе нет прямых линий. Ну ладно, кто-то возразит мне: «ну нет же, а линия горизонта?» Ладно. Но это просто потому, что ты просто не видишь изгиба [нашей планеты], но прямых линий там нет. Я вас уверяю. Простите, что-то я затягиваю.

Но я очень хочу поговорить с вами о Франции, чтобы вы поняли, что самая креольская нация Европы — это Франция. Испанцы тоже креолизованы, но они не хотят этого признавать. Нет, ну я хочу сказать, что они, как они сами говорят, были оккупированы арабами в течение 8 веков, и они притворяются, что они не креолы. Хотя они так и не дошли до того, чтобы сделать со своей историей то, что сделали мы, французы. Мы ведь «галло-римляне». Почему галло-римляне? Галлов не существовало. Галлов не существует. Это выдумка Цезаря, чтобы заставить поверить, будто народы, которые он покорял, образовывали какое-то единство. Они никогда его не образовывали. Единственный раз, когда они попробовали — под Бибрактой^[33] — в полдень они избрали общего короля, в шесть часов половина уже бежала из лагеря, потому что не хотела ему подчиняться. Надо сказать, что тот предложил им довольно грубый метод [обороны]: если мы просто так всё подожжем, римляне не смогут продвигаться дальше^[34]. Ну и многие сказали: «ну, ты-то и поджигай у себя дома, а не у нас», вот и всё. Галлия не была нация, так что всё это миф, это все выдумка времен Третьей Республики. И мы не галло-римляне. Почему? Потому что здесь были римляне, а римляне для людей Третьей Республики — это цивилизация. И это кстати не ложь. Ну и раз уж тут были римляне, то значит мы — галло-римляне. И уже этого достаточно, чтобы выступать против [понятия] «коренных французов» — от которого из корней? У нас их как минимум два. А если вы начнете изучать галлов, то вы узнаете что у них было больше 200 или 300 племен, все абсолютно разные.  Эдуи например отлично работали с римлянами, пока их шаман Дивиатик не заставил их пойти на них [римлян] войной. Или возьмите кельтов, там в Бретани — у них не будет ничего общего с галлами из-под современного Перпиньяна.  А там находится Марсель — великолепный и неповторимый, самый старый город Франции, 2600 лет. Даже первый галльский текст написан на греческом [алфавите]. И город появился из союза греческого, какой ужас, иммигранта и дочери местного вождя галлов. Поскольку это было достаточно либеральное племя, девушка сама выбирала за кого выйти замуж. И что же она делает? Она выбирает парня, который только приплыл сюда, потому что он ей нравится. И она выходит за него замуж — вот так и родился Марсель. По крайней мере это миф о его основании^[35].

Так что не надо нам рассказывать про «коренных французов». Потому что если достаточно углубиться в эти корни, то никаких «коренных» не будет — там будет масса разных народов, так много разных людей уже было здесь, когда пришли вандалы. А затем гунны, затем остготы и все остальные прошли через нас^[36]. Так что «коренные французы», от непонятно каких корней, у нас есть общий язык — французский.Но и французский — это политическое изобретение. Это король Франциск I решил, что официальные тексты будут писаться на французском. Французский  же — это язык очень маленького региона Франции, причем далеко не самого развитого^[37], ведь юг Франции всегда был самым развитым. Послушайте меня: трагедия Юга нашей страны в том, что он настолько опережал своё время, что породил всевозможные тупиковые идеологии, потому что Гастон Феб^[38] и другие значительно опередили своё время в поэзии, науке и культуре. Почему? Потому что здесь бывали арабы, и евреи, изгнанные из Испании и несшие с собой тексты и книжки, которые непрерывно обогащали Юг. У Юга даже несколько языков: провансальский, окситанский — это полноценные языки, а не просто бедные диалекты, которым не хватает слов. В провансальском больше слов, чем было в французском в момент его появления на свет. И к тому же, французский язык — это изобретение, это не «коренные французы» придумали и распространили его. Это король Франциск 1 своим ордонансом решил, что отныне писать будут на французском.  Мои дорогие товарищи, зачем он это сделал? Чтобы нагадить церкви, вот почему! Чтобы не писать на латыни. Он говорил, что ее никто не понимает, правда французский тоже никто не понимал. В то время французские провинции были менее однообразными, менее смешанными. На холме Вальми^[39] люди говорили не на одном языке, да и служили они не одному Богу. Обращаю ваше внимание: одни были протестантами, другие — католиками, что, в общем-то, доставляло им немало хлопот.

Итак, креолизация. Французский язык — это не коренной язык. И это абсолютно верно, потому что в этой стране все всё забывают. Это настолько верно, что, во-первых, уже сегодня в нашем языке больше 400 испанских слов, есть слова из иврита, даже хинди, из арабского вообще повсюду, начиная с цифр. Это настолько верно, что французский политически созданный язык, что как только его придумали, они сразу поняли, что у них ничего не получается. Но у них были придворные поэты, которым платили за это. Жоашен Дю Белле^[40] пишет книгу «Защита и прославление французского языка», 1549 год, я даже записал это, потому что ордонанс Виллер-Котре, который учредил французский язык — это 1539 год. Прошло 10 лет, а они так и не сдвинулись с мертвой точки. Он [Жоашен Дю Белле] говорит, что «в любом случае, когда нам не хватает слов, нужно просто их придумывать». Конечно, придумывать слова — это мило, но слова так просто не придумываются.Значит, остается только брать из латыни и греческого то, чего нам не хватает. Но даже с латынью и греческим их все равно не хватало. И он говорит, что «мы можем придумывать слова, посмотрите на юристов — они придумывают, и никто и слова им не говорит. Они придумывают, используя латынь и греческий». А потом он говорит, что раз уж на то пошло, то можно просто спросить у народа, как они сами говорят. Мы конечно не понимаем, что они говорят, но это же должно быть полезно, потому что эти слова помогают им выполнять их работу. Ну и он говорит, что надо брать слова из профессиональных языков^[41], и добавлять их в французский язык.И это текст 1549 года, «Защита и иллюстрация французского языка» в итоге становятся его изобретением. Так что и здесь хватит тыкать в нас неприкосновенной традицией. Мы говорим, что креолизация и использование общего язык, сегодня это французский, подпитывается теми, кто на нем говорит. И больше всего на нем говорят уже не французы метропольной Франции. Это франкоязычные африканцы, и, следовательно, язык — к счастью, к счастью! прямо как музыка —  уже оплодотворяется африканским вдохновением, американским вдохновением, креольским вдохновением. Значит это — политический язык. Французский никогда не будет определять Францию, потому что в 29 странах он — официальный язык. Так что перестаньте говорить, что быть французом — значит говорить по-французски, потому что вы апроприируете людей, которые не хотят, чтобы вы их апроприировали. Так что, когда я приезжаю в Африку, я предпочитаю говорить  «общий язык».  Я бы хотел, чтобы у нас было другое слово [для этого]. Я бы хотел говорить о французском «наш креольский», потому что это действительно наш креольский.  

Так вот, я только что рассказал вам о креолизации как о французской реалии и о Франции как о креольской нации.  Она креольская во всех возможных смыслах. И здесь перейдем к политике. . Вы уже видели, как реакционер отреагирует против ваших требований, связанных с сходством людей и, значит, равенством их прав на удовлетворение их жизненных потребностей. Именно поэтому их и называют реакционерами: потому что они переходят от необходимого порядка — универсального порядка, признания сходства с другим человеком — к порядку доуниверсальному, который по своей природе угнетает, унижает, разрушает и дегуманизирует. Гуманизм же объясняет, что каждый человек — это строитель самого себя. 

Значит, как и все, когда мне рассказали о <…>, я слушал и я был шокирован.  И я хочу быть шокированным, потому что именно когда тебя встряхивают, ты проверяешь, во что на самом деле веришь, и понимаешь, что считал чем-то умным то, что на самом деле таковым не было. И я думал о том, что мне говорили. Конечно, вы понимаете, что сначала я не понимал, я просил друзей объяснить, о чём идёт речь. Наверное, потому что я вырос в гендерной идентичности, которая идеально мне подходит, и у меня даже не возникало мысли, что <…>.  Но я понимаю, что не для всех это так и что я был недостаточно внимателен к тому, чего я не видел. И я слушал то, что мне рассказывали, и, ну, у меня как будто что-то щелкнуло в голове, и вдруг — бац! — всё прояснилось, и я сказал себе, что  я больше не буду совершать те же ошибки с этим понятием гендерной интерпелляции. <…> И я воспринимаю это очень серьезно, потому что есть масса аспектов, о которых я бы никогда в жизни не подумал.  И я могу вам сказать, что это не мода, это страдание. И это очень тяжело как для тех, кто это переживает, так и для окружающих, и если вы позволите мне. <…> Это поднимает огромные вопросы о наших аффектах, и нашем разуме. И мне как будто пришло озарение, когда я сказал себе: «Я не собираюсь повторять ту же ошибку, что и с феминизмом».

Когда мне было 20 лет, я думал: «мужчины, женщины, ну хватит, это все одно и то же». И удачей моей жизни было попасть в руки необычной женщины. Колетт Одри, единственная женщина, которая цитируется в книжке Симоны де Бовуар^[42]. И она говорит мне: «послушай, ты мне очень нравишься, — когда я с ней познакомился ей было 64, она курила сигареты «Gitanes de Maïs» — представьте себе, какой у неё был голос! она еще очень стильно одевалась, у нее был галстук-лавальер, и она сказала мне, — я очень тебя люблю, — она была красива как восходящее солнце, и она говорит мне, — я не могу позволить тебе говорить такие глупости всю твою жизнь, потому что реально глупости, ты ничего не понимаешь». И она хорошо мне все объяснила, так как могла только она, я слушал. И я сказал себе, что надо этим заняться. И я начал читать всё, что нужно было прочитать.

И уже гораздо позже я обнаружил, что, изучая XVI век, я уделял первостепенное внимание Пико делла Мирандоле, только вот Пико делла Мирандола — это 1487-й год, но еще до этого у нас уже есть текст, гуманистический по своему духу, но конкретный.  Это Кристина Пизанская, «Книга о граде женском»^[43]. И Кристина Пизанская говорит, что если вы будете воспитывать своих дочерей так же, как своих сыновей, они будут способны на те же интеллектуальные подвиги». Это она первая рвет с гендерным предписанием знания и доступа к знанию. Значит [и она будет] среди ручейков, которые составят поток феминизма, революционного феминизма, того, который совершит революцию 1917 года^[44], который совершит революцию 1789 года и так далее. Того, который прямо сейчас делает революцию нашего времени. Он предшествует формулированию философского гуманизма. И все же.   Битва за права <…> в своей основе становится именно битвой за право выбора, право быть господином самого себя. Это может вызвать улыбку. Это может заставить задаваться вопросами. Это может шокировать. И именно это высшая форма самоопределения, построения самого себя, высшая, потому что вы идете против биологической и физической очевидности, точнее псевдоочевидности. И именно в этом смысле, когда вы приходите к подобному выбору, вы человечнее, чем когда-либо. Я не имею ввиду быть <…>, но что вы принимаете решение поставить вашу <…> идентичность под вопрос и  [поставить под вопрос] то, подходит ли она вам или нет. <…>

Чувствуете как это относится к креолизации? Ну конечно тем, что это создает новое. Я не говорю, что андрогин — это будущее человечества, но я говорю, что андрогин порождает нечто новое, что привлекает внимание всех, включая тех, кто вовсе не андрогинен, и кто улавливает в проявлениях андрогинности культурные явления, радикальные нововведения, которые доступны каждому, независимо от того, андрогин он или нет.

Так вот, процесс креолизации, по мере того, как вы в него погружаетесь, вы начинаете понимать, что он может распространяться на любые обстоятельства и что он дает вам возможность описывать культурные процессы без помощи биологии, принуждения, моды. Вы оказываетесь в ситуации, которая позволяет вам восстановить центральную роль культуры для нашего становления социальными существами, это вам говорит марксист, между прочим. Потому что признавать идею, что люди — это культурные создания, не значит отрицать марксизм, ровно наоборот, это значит понимать как реально организуются общественные отношения. 

Уже в первой версии программы «Общее будущее» вы можете найти лозунг «Новой Франции». Новая Франция — креольская. В те дни, когда я особенно возбужден, я просто не могу перестать об этом говорить. Говорить, что Франция Пятой республики, а именно ее мы хотим поставить под сомнение созывом учредительного собрания Шестой республики, это Франция 1958-го года. В 1958 году страна была сельской, а не городской. В 1958 году женщины не могли иметь свою чековую книжку. В 1958 году иммигранты были еще первого поколения, их привозили сюда из деревень, чтобы платить им меньше денег. Теперь мы в Новой Франции, которая стала результатом прав женщин. У нас уже третье поколении [иммигрантов]. Я и сам из этого поколоения.  Моя внучка это уже четвертое, пятое поколение. И понятие Новой Франции перестает разделять (trier). Это не «давайте дадим место разнообразию (diversité)». Почему ты говоришь «разнообразие»? Давай, но что ты называешь «разнообразием»? Черных и арабов? Ты боишься это сказать? Потому что тебе тоже стыдно разделять людей по их происхождению! Поэтому ты придумываешь слово, которое звучит лучше. «Разнообразие». Так все хорошо замаскировано. Нет, мы — Новая Франция. Мы говорим здесь о позитивном понятии. Мы апроприируем эту страну и мы начинаем говорить: «это наша страна». Мы объявляем её предметом наших общих притязаний и тем самым выходим за рамки как различия, так и абстрактного универсализма — мы не просим, чтобы нас ассимилировали. Все это ничего не значит: ассимилировать с чем? С чем тебя ассимилируют? Вы хотите ассимилировать людей? Вы просто не знаете о чем вы говорите. Единственная возможная ассимиляция — это соблюдение закона. Потому что единственное, что нас объединяет, — это сообщество закона, отсюда и его важность, отсюда и важность тех, кто его пишет, отсюда и важность политической делиберации. Потому что у нас нет другой общей идентичности, кроме той, которую мы даем сами себе через то, что разрешено, и то, что запрещено, и мы делаем это посредством закона и делиберации. Мы сами урезониваем себя через закон, через общую культуру, через табу. 

Так вот, Новая Франция, она будет результатом этого. Креольским результатом. Конечно, у меня еще нет ее проекта, она еще не готова. Я пытаюсь просунуть ее по кусочкам тут и там, потому что нам нужно суметь чётко определить, что мы имеем в виду под Новой Францией. Не только через восхваление преодоления этноса. Но, я хочу сказать вам, товарищи, чтобы наконец закончить с этим вопросом этноса. Хорошо запомните одну вещь: граница этноса — это всегда женское тело. Граница этноса — это женское тело, наши женщины не рожают детей от чужих. Чужие же женщины могут рожать нам детей. Здесь я говорю о патриархальной системе, и я не буду уходить глубже в этот сюжет, но всегда помните об этом. Этницизм и постоянная идентификация с корнями всегда приводят нас к границам между людьми. А значит нам надо работать с культурами, а не с этницизмом. Этницизм превращает этнос в политическую линию. И второе, о чём нужно постоянно помнить, — это то, что в креолизации Франции есть и римская составляющая. И римская часть — это город.  В городе все голосуют. Ты приходишь в него и ты становишься членом городского сообщества. Это, конечно, неправда, [например] в Марселе не все голосовали, чтобы избрать муниципальный совет. Существовал принцип «ремесло — это сословие (métier vaut noblesse)», то есть если ты принадлежал к профессии [в смысле профессионального сообщества, например гильдии], то ты голосовал и был представлен. Но именно Рим породил республиканский дух. Республиканская идея и зародилась, и возродилась в Италии. Не во Франции. Потому что в Италии есть городская традиция муниципальных советов, пусть даже находящимися под влиянием тех или иных сил, и выборов в эти советы. Выборы — это не изобретение 1789-го. Это глубоко укорененная традиция. Если взять весь юг Франции, то во всех его городах были выборы. Пускай редко, пускай не все могли голосовать. Но сегодня вопрос о городе даже не стоит обсуждать. Все живут в городах: 80% населения проживает в городах или пригородах. Да и сельские жители уже не те, что в 50-е. Они больше не охотятся, это не правда, и они больше не крестьяне, далеко не так. Следовательно [для нас] принять то, что дала нам наша земля, это возможность [начать] самим себя определять, потому что у нас есть общее, универсальное и городское. Это наша удача. Это не тяжкий груз, оттягивающий нас вниз. Поэтому мы будем продолжать развивать понятие Новой Франции, чтобы артикулировать её как результат нашей гражданской революции. Цель гражданской революции — учредить Новую Францию,  поэтому она и требует новой конституции.В которой будут определены новые права и созданы новые запреты. События будут развиваться именно так. Я был достаточно долог, я не уложился в выделенное мне время, спасибо за ваше терпение. 

Примечания:

[1] Креольский центр (https://kreolex.center/) — воображаемая худоественная институция и художественно-исследовательская группа активистов, родившаяся в Алматы в 2012 году, как попытка применения мартиниканской креольской философии к реальности, в первую очередь художественной, Центральной Азии. Ей принадлежат тексты «Апология креольности: Центральноазиатский случай» и «Традиции креольского центра», выставки «Второй пол» (Алматы, пространство «Л.Е.С.», 2012), «Ментальная карта Центральной Азии» (Санкт-Петербург, ДК Розы, 2016), «Бла-бла-лэб: искусство как письмо» (Алматы, Галерея Есентай, 2019) и «Фантомный офис в эфире» (Алматы, Техноклуб «Взлетная», 2018). 

[2] Юнус Омаржи (Younous Omarjee) (род. 1969) — депутат Европарламента с 2012 года, в 2019–2024 годах председатель комиссии Европарламента по региональному развитию, с 2024 года — вице-председатель Европарламента. Избран по списку Непокорной Франции. На рубеже 90-х и 00-х он был парламентским помощником коммуниста Поля Вержеса (Paul Vèrges) (1925-2016), отца Франсуазы Вержес (Françoise Vèrges) (род. 1952), мыслительницы и деколониальной и фем-активистки из Реюньона («От раба к гражданину», «Закованная память. К вопросу рабства», «Деколониальный феминизм»).

[3] Остров Реюньон — заморский департамент и регион Франции, бывший до 1848 года рабовладельческой колонией по производству тростникового сахара, расположенный к востоку от Мадагаскара в Индийском океане. Большая часть населения острова происходит от бывших рабов из Мадагаскара и Южной Африки (кафры), рабов и невольных рабочих мусульман из западных регионов Индии, в особенности Гуджарата (зарабы), выходцев из Андхра-Прадеша и Тамил Наду (малбары), выходцев из Южного Китая и европейцев (ябы).

[4] Эрик Земмур (род. 1958) — французский ультраправый политик, лидер партии «Реконкиста», кандидат на президентских выборах 2022 года. В отрывке идет речь о периоде октября 2021-апреля 2022 года, когда различные опросы общественного мнения давали ему до 18% голосов на выборах. На выборах он набрал 7% голосов. 

[5] Пико делла Мирандола (1463-1494) — итальянский философ-гуманист. Наиболее известен своей «Речью о достоинстве человека», написанной в 1496 году, центральной идеей которой становится полная свобода человека как творца своего «я», его полная пластичность. Она должна была быть произнесена на открытии несостоявшегося диспута в Риме, на котором Пико делла Мирандола должен был защищать свои «900 тезисов по диалектике, морали, физике, математике для публичного обсуждения». Диспут не состоялся, так как комиссия, созванная папой римским Иннокентием VIII признала 13 тезисов делла Мирандолы еретическими, написанная в их оправдание «Апология» привела к признанию всех тезисов еретическими, делла Мирандола бежал во Францию, чтобы спастись от святой инквизиции, но вскоре вернулся в Флоренцию по протекции Лоренцо Медичи. 

[6] SOS Racisme (СОС Расизм) — международная НКО, борющаяся против расизма, антисемитизма и любых форм дискриминации. Основанная во Франции в 1984 году, она принадлежит к умеренному и даже «аполитичному» крылу антирасистского движения во Франции, борясь против конкретных случаев дискриминации (в частной жизни, при приеме на работу, поиске жилья, фейсконтроле и т. д.), оппонируя ей с моральной точки зрения и сотрудничая с левоцентристской Социалистической партией. Наиболее известна лозунгом «Touche pas à mon pote» («Отстань от моего друга»).

[7] Эдуар Глиссан (Édouard Glissant) (1928-2011) — мартиниканский поэт, писатель и философ, один из родоначальников идеи креолизации. Ученик Жана Валя и Гастона Башляра, в юности он был мартиниканским политическим активистом, выступавшим за ее автономию. Всемирную известность получил как писатель и эссеист, автор серии «Поэтик», трактата «Все-мир» («Tout-monde»), романа «Лезард» («La Lézarde»). С 1980 по 1988 работал главным редактором «Курьера ЮНЕСКО». В 1992 году он вошел в шорт-лист Нобелевской премии по литературе, которая в итоге была присуждена его близкому другу, сент-люсийцу Дереку Уолкотту. В 2025 году в издании AdMarginem впервые на русском вышла его книга «Поэтика Отношения».

[8] Остров Мартиника — единый территориальный коллектив (специальный автономный статус) Франции в архипелаге малых Антил в Карибском море. До 1848 года Мартиника была рабовладельческой колонии по производству сахарного тростника. После геноцида и изгнания доколониального населения острова (Калинаго, также Карибы) французскими колонистами в 1658 году остров был в основном заселен африканскими рабами, европейскими колонистами (беке) и, позднее, рабочими из Индии (кули) и Ближнего Востока. 

[9] Эме Сезер (Aimé Cesaire) (1913-2008) — мартиниканский писатель, политик, мэр столицы Мартиники Фор-де-Франса (1945-2001). Сезер был одним из лидеров франкоязычного и мирового антиколониального движения, одним из основателей движения негритюда (вместе с Леопольдом Седаром Сенгором [14]) и постколониальной мысли как таковой. Начиная свой путь с восхваления особенной, предельно отличной от европейской, черной культуры (негритюд), Сезер в послевоенное время де-факто отошел от этих позиций в сторону радикального гуманизма, построенного на взгляде на человек как строителя самого себя. Автор «Речи о колониализме» («Discours sur le colonialisme»), «Дневника возвращения в родную страну» («Cahier d’un retour au pays natal»), пьесы «И собаки умолкли» («Et les chiens se taisaient») и переложения «Бури» («Une tempête») Шекспира. 

[10] Франц Фанон (Frantz Fanon) (1926-1961) — мартиниканский, французский и алжирский философ, активист и борец против колониализма. Выходец с Мартиники, он присоединился к Сопротивляющейся Франции и участвовал в Освобождении Франции от нацистов. Столкнувшись с повседневным расизмом в послевоенной Франции, он однако получил психиатрическое образование в Лионе и приступил к работе в психиатрической больнице Блиды в, тогда, колонизированном Алжире. С 1954 года присоединяться к Фронту Национального Освобождения, ведущего борьбу за освобождение Алжира, пишет статьи для их печатного органа и позже становится их послом в Гане. Автор ключевых для постколониальной теории и антиколониальной практики книг «Весь мир голодных и рабов» («Les damnés de la terre»), «Черная кожа, белые маски», «Пятый год алжирской революции». Наследник диалектической мысли в ее изводе Мерло-Понти и Сартра, которому он доверил написать известное предисловие к «Всему миру голодных и рабов». Фанон умер в 1961 года в США от лейкемии, не дождавшись нескольких месяцев до получения Алжиром независимости.

[11] Патрик Шамуазо (Patrick Chamoiseau) (Род. 1953) — мартиниканский писатель и мыслитель, участник движения креольности вместе с Жаном Бернабе (Jean Bernabé) и Рафаэлем Конфьяном (Raphaël Confiant), вместе с которыми написал программное эссе «Похвала креольности» («Éloge de la créolité»), продолжающее размышления Эме Сезера о месте колонизованного интеллектуала в антиколониальной и, вообще, освбодительной борьбе и диалектике партикулярного и универсального в этом движении. Наиболее известен как автор романа «Тексако» («Texaco»), посвященного истории одноименного района Фор-де-Франса, столицы Мартиники, и борьбе за свободу и признание черного сообщества Мартиники, написанного в форме диалога между основательницей трущоб Тексако и урбанистом, который должен их снести.

[12] Лозер (Lozère) — департамент Юга Франции со столицей в городе Манд (Mende), в которой проживает чуть больше 12 тысяч человек. Среди самых известных выходцев из Лозера числятся Урбан V (1310-1370), папа римский в Авиньоне, Одилон Барро (1791-1873), председатель французского парламента в 1848–1849 годах, «имя которого, — по словам Маркса в «18 Брюмера Луи Бонапарта», — обязательно появляется там, где требуется простофиля», Жан-Антуан Шапталь (1756-1832), придумавший шаптализацию — добавление в винный муст сахара для повышения градуса в готовом вине, и Жан-Батист Пезон (1827-1897), профессиональный циркач и укротитель зверей. 

[13] Леопольд Седар Сенгор (Léopold Sédar Senghor) (1906-2001) — первый президент республики Сенегал (1960-1980), член Французской Академии (1983-2001), поэт и мыслитель. Сенгор является крайне противоречивой фигурой. Будучи одним из основателей и главных деятелей литературного движения Негритюда и одним из наиболее ярких пропонентов самобытности черных, в роли президента Сенегала он стал символом сотрудничества со своей же бывшей метрополией и становления системы неоколониальной зависимости в Африке. Добровольно покинув в 1980 году президентское кресло после восстановления в стране многопартийного режима (который он сам до этого запретил), он стал одним из создателей франкофонии — сети культурных организаций, объединяющих франкоязычные страны, иногда рассматривающейся как продолжение французского неоколониализма. Его стихи были переведены на русский в Советском Союзе в сборниках «Песни ночи и солнца» и «Избранная лирика». 

[14] Негритюд (Négritude) — интеллектуальное движение чернокожих в межвоенной и ранней послевоенной Франции и ее колониях, родившееся из недовольства французским республиканским универсализмом как насильственным стиранием любых сколь либо отличных идентичностей, не готовым на практике включать не белых людей в свое культурное пространство. Его основателями были Эме Сезер, Леопольд Седар Сенгор и Леон-Гонтран Домас, в противовес белому французскому универсализму они пытались учредить новую общую культуру чернокожих, которая бы, не отрицая ценностей универсализма, происходила бы из других, свойственных черным, а не белым, культурных оснований. Как интеллектуальное движение оно может быть хорошо охарактеризовано цитатой Седара Сенгора «чувство также негритянско, как разум элленистичен». Более поздние исследования, например Сулеймана Башира Дианье, показывают происхождение негритюда из французской иррационалистической философии начала ХХ века, в особенности Анри Бергсона, которого сам Седар Сенгор вписывал в пантеон деятелей негритюда, несмотря на его белую кожу. 

[15] Шампанье (Champagney) — коммуна в регионе Бургундия-Франш-Комте, в которой проживает чуть менее 4 тысяч людей. Коммуна наиболее известна «Клятвой Шампанье» и своим домом Негритюда и Прав Человека, о которых см. соответственно в [20] и [22]. Исторически экономика коммуны строилась вокруг угольных шахт, закрытых в конце ХХ века. В Национальном Собрании Шампанье, как часть второго избирательного округа Верхней Соны, с 2022 года представляет Эмерик Салмон от ультраправого Национального Объединения, бывшего Национального Фронта, основанного Жаном-Мари Ле Пеном вместе с другими выходцами из французского батальона Ваффен-СС и ультраправой террористической организации ОАС, выступавшей против независимости Алжира. 

[16] Верхняя Сона (La Haute-Saône) — департамент на Востоке Франции со столицей в городе Везуль (Vesoul) с населением в 15 тысяч человек. 

[17] Юра (Jura) — горный массив на Востоке Франции недалеко от границы с Швейцарией, доподлинное происхождение название Юра неизвестно. Крупнейшие города Юры — французский Безансон и швейцарский Базель. 

[18] Общество друзей чернокожих (La Société des Amis des Noirs) — французская общественная организация, созданная в 1788 году. Она ставила своей целью немедленное прекращение работорговли и постепенную отмену рабства, по их мнению освобождению рабов должно было следовать их образование. Среди ее членов были такие деятели Великой Французской революции как Мирабо, Лафайет, Сийес и Кондорсе. За отмену рабства, но уже за пределами общества друзей чернокожих, будут бороться Робеспьер и Олимпия де Гуж. Рабство будет отменено во Франции и ее колониях в 1794, возвращено Наполеоном в 1802 и окончательно отменено в 1848 году. 

[19] В западно-христианской традиции среди волхвов, они же три царя, они же три мага, принято выделять Бальтазара, Мельхиора и Гаспара, причем Бальтазар зачастую изображается чернокожим. Такая традиция берет свое начало от текста VIII века, в котором псевдо-Беда Достопочтенный описывает его черным и бородатым. Массовыми изображения чернокожего Бальтазара становятся с XV века и начала активной работорговли чернокожими в Испании и Португалии. 

[20] «Клятва Шампанье» (Vœu de Champagney) — условное название 29 статьи наказа жителей Шампанье к Генеральным штатам [21], требующей отмены рабства. «Жители и сообщество Шампанье не могут помыслить беды, переносимые неграми в колониях, без того, чтоб их сердце пронзала самая живая скорбь, себе представляя себе подобных, объединенных ещё с ними двойной связью религии, пытаемыми хуже вьючного скота. Они не могут убедить себя, что могли бы они пользоваться продуктами таких колоний, поразмысливши что их полили кровью себе подобных: разумно они боятся, что будущие поколения, более просвещенные и более философичные, обвинят французов этого века как людоедов, в противоречие имени француза и паче христианина. И потому, их религия им диктует присмиренейше молить ваше Высочество, чтобы собрать средства чтобы из этих рабов сделать поданных полезных королевству и родине» (Перевод — наш). Несмотря на общее заблуждение это не единственный, но лишь один из многих наказов, требовавших отмены рабства. Более того, именно этот наказ так и не доехал до Парижа, оставшись в байяже (дореволюционная административная единица) Везуль (Vesoul).

[21] Генеральные Штаты (Les États généraux) — представительное учреждение в дореволюционной Франции, с созыва которого летом 1789-го года началась Великая Французская революция. 17 июня 1789 года она проголосует за свою трансформацию в Национальное собрание, с 9 июля 1789 в Учредительное национальное собрание. Его депутаты отменят все феодальные привилегии, объявит свободу вероисповедания и прессы, примут Декларацию Прав Человека и Гражданина, национализируют церковное имущество, лишат Короля всех его полномочий (смертную казнь ему вынесет уже Национальный конвент, который и объявит Францию республикой) и примут первую французскую конституцию 1791 года. Голосование о вопросе права вето Короля в Национальном собрании приведет к появлению терминов «левые» и «правые» — сторонники права вето будут сидеть справа от короля, тогда как его противники слева. 

[22] Дом Негритюда и Прав Человека (La Maison de la Négritude et des Droits de l’Homme) — музей в Шампанье, основанный в 1971 году и посвященный истории работорговли, рабства, его отмены и Негритюда. В разные году ему покровительствовали в различных статусах Леопольд Седар Сенгор и Эме Сезер. 

[23] Речь идет, разумеется, о геноциде в Газе, организуемом государством Израиль с 2023 года. К январю 2026 года его жертвами стали как минимум 71 395 человек, в июле 2024 года журнал Lancet выдвигал оценку в более чем 186 000 человек, включая погибших от последствий военных действий. 

[24] Исторический блок — важнейшее для французского левого активизма понятие Антонио Грамши, обозначающее стратегический союз различных социальных групп, становяшийся реальным представлением трансформации общества, создания нового общества из уже наличных (и объединенных в новом историческом блоке) социальных сил. 

[25] Депортация, то есть насильственное перемещение людей из мест их проживания, естественным образом лежит в основе атлантической работорговли. Само использование слова депортация в таком контексте имеет прямое политическое значение как переосмысление самого понятия депортации, разрыва его связки с повседневным выдворением «нелегалов» за пределы границ национальных государств и связи с массовыми депортациями предшествующих веков, сущностно слабо отличающихся от массовых депортационных компаний Трампа или Путина, начиная с 2024 года. 

[26] Малойя (также малоя) (Maloya) — музыкальный жанр креольской музыки Реюньона и соответствующий ему танец. В основе малойи лежит ритмический барбан рулёр (rouleur), к которому могут добавляться напоминающий по звуку маракасы каямб (le kayamb), реюньонский вид музыкального лука бобр (le bobre) и сделанный из ствола дерева барабан пикёр (le piqueur). Малойя имеет свое происхождение в синкретических религиях Реюньона и исторически практиковалась как танец неповиновения и высмеивания белых рабовладельцев, определенные формы малои были запрещены до 1980-х и практиковались подпольно коммунистической партией Реюньона. Среди современных исполнителей малойи стоит выделить Фирмана Вири (Firmin Viry), Даниеля Варо (Danyèl Waro) и группу Зискакан (Ziskakan). С 2009 года малойя входит в список нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО. 

[27] Гвока (Gwoka или Gwo ka) — музыкальный жанр креольской музыки Гваделупы, а также специальный, используемый в нем барабан. Гвока родилась как форма музыкального сопротивления рабству, с 2014 года она внесена в список нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО. 

[28] Юпитер — здесь, римское название верховного бога-громовержца, считается, что он перешел в римский пантеон из греческого, где ему соответствует Зевс. В Римской Империи многие верховные божества покоренных земель отождествлялись с Юпитером и рассматривались как его аспекты. Например Секст Юлий Африкан упоминает о наличии в одном из храмов Персии надписи «Юпитеру-Солнцу, Всемогущему Богу, Царю Иисусу посвящают это изображение все силы Персии». 

[29] Северный вокзал (Gare du Nord) — собственно Северный вокзал Парижа, с которого отходят поезда в Брюссель, где заседает Европарламент. Поблизости от Северного вокзала находятся районы Гут д’Ор (Goutte d’Or), Барбес-Рошешуар (Barbes-Rochechouart), улицы Луи Блана и Фобур-Сен-Дени, являющейся центрами расселения мигрантов и французов, происходящих из миграции, в Париже. 

[30] Речь идет в первую очередь о городских восстаниях, прокатившихся по всей Франции летом 2023 года после убийства 17-летнего Наэля Мерзука полицейским в Нантере при контроле за нарушение ПДД. В восстаниях участвовало до 200 тысяч человек, почти 1800 человек были приговорены к тюремному заключению за насилие против полиции, повреждение имущества и мародерство, двое человек погибли. Подобные восстания прокатились до этого по Франции в 2005 году после смерти во время Рамадана 17-летнего Зиеда Бена и 15-летнего Буны Траоре — они были поражены электрическим током в трансформаторной будки, в которой они скрывались от полицейских, пытавшихся задержать их за проникновение на строительную площадку, на которую улетел их футбольный мяч. 

[31] Жан-Люк Меланшон был рожден 19 августа 1951 года в Танжере, Марокко, в семье пье-нуаров (белых колонистов в Французской Северной Африке) испанского и сицилийского происхождения, его дед и бабушка по отцовской линии и дед по материнской были испанцами. Вместе со своей матерью он покинул Марокко и переехал во Францию в 1962 года после ее развода с его отцом. 

[32] Бульвар Страсбур (Boulevard Strasbourg) — улица на Севере Парижа, соединяющая Восточный вокзал с бульваром Севастополь (названным так в честь взятия Севастополя англо-французскими войсками во время Крымской войны). Один из центров субсахарской африканской миграции в Париже. 

[33] Бибракт — городище (оппидум) галльского племени Эдуев на слиянии бассейнов Йоны, Соны и Луары в регионе Бургундия-Франш-Комте. В 52 году до н. э. в Бибракте прошел совет всех галльских племен, который избрал Верцингеторикса своим лидером. Вскоре после этого армия Верцингеторикса будет разбита при осаде римскими войсками Алезии, сам он будет пленен и позднее казнен в Риме. 

[34] Стратегия выжженной земли приписывается Верцингеториксу Цезарем в его «Записках о Галльской войне». 

[35] Афиней Навкратийский в своем «Пире мудрецов» приводит цитату из несохранившегося текста Аристотеля, в котором тот сообщает об основании Марселя. «Массалия была основана ионийскими фокейцами, прибывшими в те края по торговым делам. Фокеец Эвксен был гостеприимцем царя по имени Нан. Этот Нан, справляя в то время свадьбу своей дочери, пригласил на пир случившегося в Массалии Эвксена. Свадьбы же там справляются так: когда гости насытятся, входит невеста с чашей вина и подает ее одному из сватающихся, объявляя его своим женихом. Петта, дочь Нана, подала кубок Эвксену. Отец не возражал против такого выбора, видя в этом божественную волю. Эвксен взял в жены Петту и поселился с ней, дав ей новое имя — Аристоксена. У них родился сын, названный Протидом, и еще в наши дни в Массалии существует род Протиадов, происходящий от этого человека». 

[36] Германское племя вандалов вторгается на территорию современной Франции во время Великого переселения народов после перехода Рейна в 406 году, но уже в 409 году уходит в современную Испанию и позже в 429 году в Северную Африку, где будет основано королевство вандалов и аланов. Гунны же вторгаются на территорию современной Франции в 451, но после битвы при Каталаунских полях в том же году они были вынуждены отступить. Остготы под руководством Теодориха Великого (455-526), захватив Италию в 488 году, фактически контролировали большую часть Галлии, начиная с 508 года и вплоть до 536 года, когда последние куски государства остготов перешли под власть франков. 

[37] Речь идет о регионе Иль-де-Франс (Île-de-France), включающем в себя Париж и его окрестности (например, города Сен-Дени, Фонтенбло, Понтуаз, Версаль, Сен-Жермен-ан-Ле) и исторически входившим в непосредственную собственность короля Франции. Вплоть до второй половины ХХ века Иль-де-Франс, за исключением Парижа, оставался предельно сельским регионом. Именно диалект Иль-де-Франса ляжет в основу литературной нормы французского языка.

[38] Гастон III де Фуа, также Гастон Феб (Gaston III Fébus de Foix) (1331-1391) — граф де Фуа, виконт де Беарн, де Марсан и де Габардан, князь-соправитель Андорры, гасконский военачальник времен Столетней войны и автор «Книги об охоте» («Miroir de Phebus des déduiz de la chasse des beste sauvaiges et des oyseaux de proye») и «Книги речей» («le Livre des oraisons»), писал на французском, окситанском и латыни. Традиция приписывает ему авторства песни Se Canta (в зависимости от наречий окситансокго также Se Chanta, Se Canto или Se Canti), неофициального гимна Окситании. Его стиль письма вошел в французское выражение «faire du Phebus» — говорить напыщенно, высокопарно, дословно «делать Феба» или «фебствовать».

[39] Речь идет о битве при Вальми, состоявшейся 20 сентября 1792 году у деревушки Вальми, между войсками революционной Франции и коалицией европейских монархий и французских роялистов. Будучи первой серьезной победой революционных войск, Вальми стала символом революции, нации и борьбы против феодальных режимов в Европе. Гёте, будучи свидетелем битвы, писал: «здесь и отныне началась новая эпоха всемирной истории, и вы вправе говорить, что присутствовали при её рождении». На следующей день после битвы Франция была провозглашена республикой.

[40] Жоашен Дю Белле, также Иоахим Дю Белле (Joachim Du Bellay) (1522-1560) — поэт и член группы «Плеяда», друг ее руководителя Пьера де Ронсара. Во многом ориентируясь на итальянскую поэзию своего времени, он однако выступал против всей предшествующей средневековой поэтической традиции и злоупотребления латынью, призывая писать более народные и понятные стихи. 

[41] В эпоху, предшествующую современности и капитализму во всем мире существовало множество профессиональных жаргонов и наречий, способных доходить до уровня целого языка. Классическими французскими примером является кокийяр, язык профессиональных воров, на нем, в частности, написаны отдельные строки и стихотворения Франсуа Вийона. На территории современной России таковыми были язык офеней, бродячих торговцев, и жгонский язык, на котором говорили заволжские пимокаты, валяльщики валенок. В известной степени таковым языком является воровская «феня», это же слово было самоназванием языка офеней. 

[42] Колетт Одри (Colette Audry) (1906-1990) — французская писательница, социалистка, феминистка, профсоюзная активистка и участница Сопротивления. Наиболее известна как авторка «За ванной» («Derrière la baignoire»). Колетт Одри упоминается во втором томе «Второго пола» «Жизнь женщины» Симоны де Бовуар, чьей близкой подругой она была.

[43] Кристина Пизанская (Christine de Pizan) (1364/1365- около 1430) — одна из первых французских писательниц и женщин-философов, она смогла получить образование из-за жизни при дворе короля Франции, чьим медиком и астрологом был ее отец, и свободного доступа в библиотеку Лувра. Помимо прекрасно резюмированный Меланшоном «Книге о граде женском» («Le Livre de la Cité des Dames»), перу Кристины Пизанской принадлежит более 300 баллад, энциклопедическая поэма «Путь долгого учения» («Le Chemin de longue étude») и «Песнь о Жанне Д’Арк» («Le Dittie de Jeanne d’Arc»). Также необходимо отметить иллюстрации к «Книге о граде женском», выполненные безымянным мастером на личном экземпляре Кристины Пизанской, хранящемся в национальной библиотеке Франции. 

[44] В других своих текстах и выступлениях Жан-Люк Меланшон делает серьезный акцент на центральности женского участия в политике, указывая на марш парижанок на Версаль 5 октября 1789 года и восстание петербургских женщин 23 февраля (8 марта по новому стилю) 1917 года. В обоих случаях речь идет о женском труде по воспроизводству (или труде заботы (care)) — женщины, безуспешно стоявшие в хлебных очередях, становятся здесь катализатором конца абсолютистских монархий, сама их политическая агентность здесь происходит из разрыва базовых цепочек экономического воспроизводства, но и тем самым делает политическими субъектами самих женщин, до этого исключенных из политического порядка. 

[45] Гиптис и Протис (Gyptis et Protis) — одни из предполагаемых имен пары, основавшей Марсель, об этом см. [35].