Отчего мир фей всегда такой миленький и легковесный, когда моя-то фея-крестная — толстушка со злобной улыбкой, шепелявящая, как полоска кожи? Как выглядит твоя фея-крестная? Белее молока и с талией не толще струны, с ножками-котятами в их беззаботном баловстве, с тонюсенькими ручками наподобие вспрыска пены для волос? Она взялась за тебя из жалости к твоим родителям? Думаешь, если бы она узнала, что ты списала тогда на математике, она бы тебя выбрала? А ведь я могу и проговориться.

Думаешь, твои успехи на балете — благодаря ей? У меня хорошо получается подбирать наряды для других девочек. В последнее время попадались только те, что прибавляют им веса. Все должны быть толстыми, кроме меня и Джерри. И тогда ему станет понятно, что нам предназначено танцевать сквозь незнакомцев, отталкиваясь от головы к голове — в снежной буре удовольствия.

Нам бы жить в кукольном домике цилиндра, который носит президент Апреля. Джерри и я должны трястись, как мокрые собаки в запорошенных снегом конусах, и выйти оттуда в свете сияния. Толкать коробки по запутанным улицам, пока не выдохнемся, а потом переворачивать их снова и снова, выворачивая наизнанку, вплоть до нашего исчезновения.

Джерри — он не для тебя. Тебе бы напялить этот монструозный велосипедный шлем и прокатиться вдоль по улице кошмарных котят и песьеглазых снов. Выделить антивещество из моего отравленного яблочка, пока оно не погибнет и сплющится, а косточки, покрывающие внутреннюю поверхность стекла, не начнут парить, а потом всё это съесть.

Джерри — такой чистый, словно соусница молочка в подношение феям и такой неиспорченный, словно лебяжий пруд, покрытый смехом. Не стоит с ним заигрывать — пока ты не поцелуешь его приятелей, не отведешь их за школу, не погонишься сквозь деревья, не поймаешь, не покатаешься с ними в высокой траве и не поднимешься вся измазанная шоколадом, чтоб каждый знал, что ты по вкусу мальчикам.

Я уже пробовала. Мама давала мне шоколад, но слишком хвастаться не буду. Последнее время она на него не щедра, так что быть мне худосочной, вроде тебя, но я знаю, где его можно найти. Он — на мощеной улочке возле домика той женщины из Румынии. Не знаю, подкладывает ли она шоколад, чтобы нам было полегче искать, или он взаправду растет как грибы. Конечно, пока я собираю, она смеется надо мной: бабочки всегда подшучивают над мотыльками.

Сегодня учительница отчитала меня за то, что я так хорошо справилась с математикой, как будто у тебя списывала. Весь день я проплакала в туалете, а по полу шмыгала всякая живность, как лапша в супе. Они бегали по моему лицу, ведь я лежала в кабинке, мне всё равно. Ты бы жульничала и в трехногом беге в мешках, если б можно было. Ты побежала с Джерри, хотя он и сказал, что побежит со мной. А еще я знаю, если бы мы победили, он собирался меня поцеловать, и поцелуй этот пробудил бы птиц на другом конце земли, и их напевы заглушили бы каждую мою грезу о том, как он обнимает меня, а затем говорит, что его от меня тошнит, но я не могу спросить его почему, потому что вокруг все разговаривают, и я не хочу мешаться, поэтому бегу из дома и никогда ни с кем не вижусь.

Носи же платьице наоборот и щебетай как перышко. Помели улыбочку как перец и просыпь над Швейцарией. Будь изнанкой моего сердца, на один денек. Узнай, каково это. И попробуй потом смеяться, играя.

Но ничего страшного, ведь дома я могу лазить по скалам и разговаривать с жабами. Однажды я притащила ручьевого рака в домик на дереве, чтобы он увидел мир. Я могла бы то же проделать и с тобой. Хочешь понять, как я живу, с горбом на спине, двумя рядами зубов и ногами размером с масло? Если позволишь, я поглажу тебя, когда отнесу в домик на дереве. Меня никто никогда не гладит. Наверное, ни один парень не станет. Но, как говорят, друзьям не всегда важно, похожи ли мы на овсянку и пахнем ли мы как животные с фермы. Мы могли бы устроиться там наверху, стали бы поутру слушать, как сверчки пиликают на своих пикколо, пить вишневое молоко, наблюдать, как небо превращается в цирк, как выплясывают облака, забыть о Джерри, а наши крестные стали бы пить чай из наилучшего фарфора, и нам было бы слышно, как он звенит вдалеке, пока они стукаются чашечками, которые наверняка не разобьются.