Публикуем рассказ Лео Ефет, над которым авторка работала на курсе Еганы Джаббаровой «Деколониальные теории и практики письма» в Школе экспериментального письма.

Лео Ефет — мультидисциплинарная художница, поэтесса и исследовательница, qırımqaray (крымская караимка, один из коренных народов Крыма) по происхождению, живущая и работающая в Берлине. Начиная с 2017 года Лео выступала в жанрах буто, перформативной поэзии и визуального искусства, сотрудничая с такими коллективами и площадками, как das Gegenteil, CTM Festival и Berliner Liste. Центральные темы работ Лео — право на скорбь, утрата языка и колониальное насилие над памятью: в частности, серия визуальных инсталляций исследует, как крымскотатарские слова Qara Deniz, suv, ev, tuz и cemaat утратили свои значения после оккупации. Подробнее об одной из работ автора можно узнать здесь.​​​​​​​​

Внешнее: Медуза

Меня пробовали водить в баню: там было слишком жарко, неприятно тек пот, блестящий жесткий березовый веник был колючим и больным. У меня кружилась голова; тело ощущалось ватным и бескостным, как у медузы. Не Медузы Горгоны, которую я страстно любила, а Qualle. Это слово я узнала позже, выучив немецкий, но оно кажется мне гораздо более подходящим. Медуза может быть только Горгоной.

Я лежала на пляже в Барселонете. Впитывала октябрьские лучи солнца. Солнце это мой эликсир — моя кожа не может жить без солнца. В прибое появилась бледно-молочная, искрящаяся на солнце Qualle. Я подошла полюбоваться; подбежал темнокожий франкоговорящий ребенок. Мы не успели толком посмотреть, как местный среднего возраста, распивавший пиво с дамами, резко подбежал, схватил чудо пластиковым пакетом и выбросил на раскаленный песок. Подвыпившие дамы громко зааплодировали. Ребенок заплакал. Его мать пошла с ним посмотреть на умирающее создание, тихо возмущаясь — теперь ее ребенок травмирован. Я вспомнила, что, когда я была маленькой, взрослые учили меня вылавливать красивых животных на черноморском пляже, смотреть, как они тают на солнце, — так правильно. Они ядовитые. 

Немцы очень любят бани и сауны. Я потею и не понимаю, что в этом хорошего. Кружится голова, падает давление. Мама всегда говорила, что я не переношу сауну, потому что у меня низкое давление. Но это хорошо для здоровья — пойти погреться.

В маленьком альтернативном Хаммаме было не просто красиво — звук воды, свет из круглого отверстия в потолке, теплый камень клонили меня в легкий сон. Голова отключалась. Покой. Я обливала себя водой, снова и еще раз, могла это делать бесконечно.

Я ждала своей очереди: мой первый вечер в Фесе, и я сразу спросила, где хаммам. Группа английских школьников после keçe (мочалка для хаммама) красные как раки. 

Я ходила каждый третий день после серфинга. «Как ты это выдерживаешь? — спрашивали другие туристки. — У тебя не сдирают всю кожу, как у нас?»

Папина дочка — одно лицо, говорили все. Только у папы были черные глаза и волосы, и я очень жалела, что унаследовала только черты лица и кожу. Не совсем: руки, ступни, ноги тоже. «Ты выглядишь как типичная караимка!» — повторяла мама. Родители открыто вели битву за мое лицо. «Господи, какие у тебя круглые щеки на этой фотке», — стонал папа. «Когда ты поправляешься, то выглядишь свежее и не видно нос», — лезла мама.

Люди на улице, в метро восклицали «Какие огромные необычные глаза!» и пытались дарить конфетки — мама запрещала брать. Мне говорили, я похожа на икону. Как в Византии. «Какой красивый ребенок, но не наша красота». Мама рассматривала со мной книжку, показывала картинки древних славян: «До монгольского ига у русских тоже были греческие носы и большие глаза, ты славянка, просто винтажная».

Урок биологии. Базедова болезнь. Огромные глаза. Посмотрите на нее, такие глаза это ненормально. 

Мы сидим на парной терапии, я тихо всхлипываю. Терапевт смотрит на меня и говорит: «Вы должны стать спокойнее, у вас может быть гиперфункция щитовидки? У вас такие большие глаза». Я взрываюсь. Они просто не немецкие. И красивые. 

Мама тщательно подбирала цвета: в первом классе, смуглая и загорелая с лета, в оранжевой шапочке я казалась опасно желтой школьной медсестре. Нам приходилось доказывать, что я не болею желтухой. Мама-врач объяснила, что мои белки глаз белые и я здорова. Просто медсестра не знала, что бывают смуглые дети с голубыми глазами. 

Мы ехали с Ленкой с лыжной тренировки. Ленка говорила, что у нее прабабушка была буряткой, поэтому у нее высокие скулы. Но она была абсолютно светлой пепельной блондинкой. C прозрачной белой кожей, на которой разливался яркий морозный румянец. Две бабки в автобусе стали любоваться Ленкой: «Какой румянец, вот как выглядит здоровый ребенок! А ты что? У тебя нет румянца? Почему? Ты больная?». У меня никогда не бывает румянца. Зато вы все дряблые вареные  курицы, а я и папа — жареные петушки.  Папа всегда так говорил, и я гордилась. 

Красивая женщина с длинными черными волосами до пояса позвонила в дверь и передала что-то родителям. Я представила, что было бы, если это была бы моя мама. Почему у меня мама, которая есть, а не эта тетя? 

Я пошла в хаммам со знакомой. Спрашивала, есть ли в Иране хаммам. Она выросла с немецкой мамой, об Иране напоминало только имя. 

«У меня тоже есть восточные корни», — сказала я. «Да, какие?». Мне кажется, в Крыму был хаммам. Был или я ошибаюсь? 

Я задаю в поиск «Крым» и «хаммам», и сразу вылезает картинка средневекового здания. Старый купол, дырки в стене. Самый старый хаммам Крыма. 

Внутреннее: Траектория поездов 

Я стояла уже час на перроне — поезд все не приезжал. Встреча подопечных, две девушки — пара — и мама одной из них. Смотрю в чат: задержка на польской границе, не пропускают. Стоит уже несколько часов. 

В вагонах жарко. --------------------------------------—----- Мне холодно. За полночь, но перрон полон людей. Связи нет. Вдруг в какой-то момент всех встречающих отталкивают в сторону, перрон оцепляется оперативно полицией —--------------------------------------------------- и Поезд наконец-то здесь. Из открытых дверей падают люди, я вижу маленькую худенькую блондинку, лежащую на земле. Неизвестно, сколько часов они стояли, прижавшись  друг к другу ———————— реву, и мне дико стыдно. Я встречаю беженцев, я должна быть опорой, поддержать их морально, но вместо этого я реву. -------------------------реальность вокруг меня застыла и кажется черно-белой—----I am trapped в кадре из старого советского Фильма о войне. 

Мама рассказывала, что давно еще до ее рождения, бабушку эвакуировали с трехлетним дядей Игорем в Молдову, эшелон разбомбили — они спаслись из горящего поезда. 

Гамбург-Берлин: один час. He спала всю ночь, случайный дейт из тиндера обернулся долгим сексом. Бывает. Я не опоздала на поезд, выгляжу прилично, в костюме, рабочая поездка. В 7 утра почти все люди в костюмах, пьют кофе, пишут. —-------------------------------------------------------------Входят они. Темно-загорелые лица, женщины в черных платках прижимают к себе детей. Стоят тихо, но весь  поезд замечает их. 2015 год. Я не выдерживаю и начинаю тихо реветь. Мне стыдно за свои слезы, тушь размазывается под глазами. Женщина в черном платке смотрит мне в глаза теплым живым взглядом; протягивает апельсин. Бессловесное — «Возьми!»-----легким наклоном головы. Я до сих пор не знаю,  пожалела ли она меня или это был подарок за Сострадание. 

18 мая. Мой инстаграм пестреет рилсами в память геноцида крымтатарского народа. Я вижу кадры из какого-то фильма. Haytarma. Возвращение. Фильм 2013 года.

Черно-белые кадры, вагоны, людей запихивают как скотов, дверь с лязгом закрывается, и становится темно.

Караимов не депортировали. Только по ошибке. Я нахожу в архиве запись из дневника мальчика, как их всех погрузили, утренний Ай-Петри, Башкортостан, Урал. — Указ из архива: оставить оставшихся караимов в Крыму, а переселенных не возвращать —.

Я вызывала интерес у детей из дома, где жили дед с бабой. Я москвичка. Родители путешествуют, меня сдали на лето. Дед никогда не выходит из дома без пиджака с орденскими планками. Когда я играю во дворе, он стоит перед подъездом и одиноко курит. Он не подходит сюда, кажется чужеродным телом, не особо дружен с соседями. Своя маленькая вселенная, полная книг, иной раз фарфоровых статуэток дореволюционного образца, пианино и чебуреков. Вышитые подушки и бабушка с аккуратным каре, выкрашенным хной. Там я узнала о других измерениях и мирах, которые сложно было представить даже по фильмам, — особый восторг вызывали приключения моего молодого  прадеда в Леванте и Египте, — пока он не ушел в более далекое путешествие, когда мой папа был еще маленьким.

Выходя за дверь, я проваливалась в пыльный город — но мне нравилось, что посреди города протекает река Урал и я могу переплыть из Европы в Азию. 

Они были инженерами-железнодорожниками, но я знала только истории из заоблачной допланочной жизни — как строились дороги на границе с Китаем и как их накормили собакой. В пыльном городе железная дорога была отстроена уже 100 лет назад. И я не  понимала, зачем они осели именно здесь — без интересной работы или без моря.

Я считаю его орденские планки нечестными. Они трудовые, не фронтовые — самые геройские: «Может быть, поэтому он носит только планки и притворяется фронтовиком?». Их много, очень много. Сейчас я понимаю, что надень он все ордена — его пиджак стал бы неподъемным, как средневековая рыцарская кольчуга. Теперь я тоже трудовой тыловик на общественной основе и постоянно извиняюсь за свое привилегированное положение, регулярно загоняя себя в burn out. Никто мне не даст орденов, но они и не нужны — мое тело сгибается под тяжестью überlebenschuld, как и многие другие тела в моем близком окружении.

Я не ожидала забеременеть так быстро: мы просто решили попробовать. Я радовалась, но не могла побороть панику. Страх расползался по всему телу, оно становилось невесомым, когда соседка рутинно рассказала о замершей беременности. «А ты не горевала?» — «Ну да, но так к лучшему. Природная селекция. Зато посмотри, какой теперь малыш получился». Я не знала, что можно так бояться потерять пару клеток, которых ты еще не знаешь. Это мой страх? Который засел на молекулярном уровне в подсознании клеток сосудов. Почему я так боюсь?

Мама рассказала, что у бабушки была до нее еще одна беременность: она поскользнулась на 6 месяце. 

Мой папа был поздним ребенком. Единственным. Я никогда не узнаю, были ли у него старшие братья или сестры в период войны. Или во время чистки Крыма от неблагонадежных элементов и в первые годы обустройства быта вынужденных спецпереселенцев. Мама говорила: «Здоровье, поэтому баба Катя не беременела». Но я привыкла к скелетам в шкафу и искаженной информации своей семьи и доверяю памяти тела.

Я училась в маленьком баварском городе. Студенческом, все всех знали. Как ребенку большого города мне нe хватало анонимности, пространства. Сразу за вокзалом начинались виноградники. Каждый кусочек земли был переработан — использован с максимальной пользой. Если бы пригород уходил в лес или поле, я бы чувствовала себя менее в клетке. Но в западной Германии нет свободного пространства.

Я думала переехать в Берлин, но у меня уже было много знакомых, имевших планы и позабывших о них среди никогда не прекращающихся рейвов, доступных наркотиков и быстрого секса. Зная себя, я была уверена, что такой маленький городок лучше всего подходит для учебы в университете.

Иногда я уезжала на велосипеде к старым, не действующим железнодорожным путям. Эта сломанность, неаккуратность и полное одиночество мимикрировало вкус приключений и большого города. Железнодорожные пути создавали иллюзию выхода и свободы.